как утверждали врачи, в закоулках воспаленного воображения? Алкогольный галлюциноз и тому подобные змеино-ядовитые словосочетания, застрявшие у Купоросова в ушах, все дальше уводили его от Ивана. Он запутался и не знал, кому верить: себе или врачам.
В один прекрасный день Купоросов объявил свой рассказ про инопланетянина бредом и разом превратился в примернейшего пациента. Он ел врачебное начальство глазами и выполнял его предписания, как солдат-первогодок сержантские капризы. Даже человек трудной судьбы злобный медбрат Василий и тот душой на нем отдыхал.
— Как я до жизни такой дошел, что мне черти инопланетные замерещились? — изображая отчаянное просветление, вопрошал он людей в белых халатах и в эти минуты здорово напоминал прежнего Николашу Купоросова.
Дело, казалось, шло к выписке. Но накануне долгожданного дня Купоросова простукал молоточком главврач, покачал головой и пообещал отпустить не раньше чем через месяц.
— Возбудим ты, брат, чересчур. Не нравится мне это, — сказал главврач и прописал Купоросову иглотерапию.
Все утряслось, устроилось в жизни Сидорова. Жить бы да радоваться, но, увы, увы... Не нами подмечено: нет в мире совершенства! А если вдруг где оно проклюнется, то обязательно не без капельки дегтя. В сладком меду сидоровского существования такой каплей стало поведение старого зубра Дмитрия Ефимовича, с упорством мусульманского фундаменталиста требовавшего компенсации за поруганную честь дочери и признания Сидоровым гипотетического отцовства.
Про отцовство главбух был столь убедителен, что Сидоров поверил. Господи, как было избавиться от напасти?! Он и законных-то детей боялся, а тут плод адюльтера и полная потеря репутации. (Больше всего Сидоров боялся, что его будут считать дураком.) Если бы можно было решить дело забывальной травой! Но сколько не маши травой вокруг Калерии, у нес от этого вряд ли рассосется и нет гарантии, что потом его отцовство все-таки не станет известно.
В качестве отступного Дмитрий Ефимович пожелал получить сумму, равную прибыли скульптурного цеха за пять лет вперед, то есть заведомо ставил невыполнимые условия.
— Чтобы я... столько... за порыв минутной страсти! — в великом гневе вскричал Сидоров и услышал, что в противном случае главбух, поскольку его дочь опозорена и терять ему нечего, пойдет куда следует и все про Сидорова расскажет.
— Вместе сидеть будем, — вспомнил Сидоров давешние слова Дмитрия Ефимовича.
— Мне скостят за помощь следствию, — парировал главбух.
Все это была откровенная чушь, но Сидоров испугался. Якобы радея об общих интересах, он сообщил об угрозе предательства Храбрюку, но понимания не встретил.
— Нашкодил — плати! — сказал Храбрюк, который сам всегда платил, не задумываясь.
Так Сидоров опять оказался в состоянии душевного неуюта. Из головы у него не шли слова романса:
И тайный плод любви несчастной
Держала в трепетных руках.
Романс досаждал, как говяжья жила, застрявшая в зубах, и в конечном итоге привел к тому, что Сидоров замыслил и осуществил злодеяние.
Это только в сказках злодеяния творятся с бухты-барахты, без должной подготовки. В реальной жизни все обстоит по-другому. Детали всякого стоящего злодеяния прорабатывают весьма тщательно и, случается, даже проигрывают на компьютере. Но зато уж когда все «за» и «против» взвешены — и если взвешены без ошибки, — злодеяние получается такое, что пальчики оближешь, такое, какое никакому Кощею в кошмарном сне не приснится.
Что касается Сидорова, то его злодеяние, несмотря на некоторую экзотичность, вышло так себе. Видно, сказалось отсутствие у него компьютера. Но главная цель была достигнута: от Калерии он избавился.
Основную тяжесть операции вынесли Ларцовы. Братья выследили Калерию, когда она ехала с работы домой, затолкали в «Запорожец» и привезли на дачу. При этом, отсекая ненужных свидетелей, до ломоты в костях намахались забывальной травой, которой их вооружил Сидоров. Сам он в это время обеспечивал себе алиби, ведя дебаты с Дмитрием Ефимовичем.
Дебаты затянулись, и на дачу Сидоров прибыл поздно вечером. Он нашел Калерию лежащей на полу в сенях, связанную и с кляпом во рту, подумал, что она голодна и лежать ей, наверное, в таком положении неудобно. Больше он в дом не заходил — боялся разжалобиться. Было тепло, и он устроился за раскладным столиком рядом с бочкой, между двумя здоровенными металлическими емкостями, и провел время до прихода Ивана, балуясь китайским жасминовым чайком с крендельками.
— Ну что, добыл? — спросил он инопланетянина, когда тот спустился по трапу-стремянке и ответил на приветствие сделавших на караул Ларцовых.
Иван утвердительно кивнул.
— Это хорошо! Это очень хорошо! — обрадовался Сидоров. — Эй, двое из кейса, тащите ее сюда!
Молодцы сбегали в дом и вынесли извивающуюся змеей Калерию. Она мычала и закатывала глаза.
— Это ведьма, — пояснил Сидоров Ивану, достал из кармана бутылочку с эфиром, обильно смочил платок и подступил к жертве.
В последнее мгновение Калерии удалось выплюнуть кляп. Нечеловеческий вопль взлетел над тихими поганьковскими улочками. Он пробудил петухов на насестах и разогнал рыбу в тихой речке Поганьковке. Он сотряс стены дачных построек и сорвал с постелей их обитателей — генерал-лейтенант Коновалов вообразил ядерную войну и спросонья сдался в плен собственной супруге. Вопль пронесся над кладбищем и заставил покойников перевернуться в своих гробах, достиг города и ввинтился в уши Дмитрия Ефимовича, который, несмотря на поздний час, не ложился, а нервно раскачивался на стуле и на каждый шорох бросался к двери.
Сидоров, поплатившись укушенным пальцем, приладил-таки платок к лицу предмета своей минутной страсти, подлил эфира и подождал, пока тело Калерии обмякнет. Иван стоял в сторонке, бормотал:
— Это что же деется, Господи! — и крестился на габаритные огни телебашни.
Тот, кто назовет это убийством, прослывет клеветником. Это было, было... Черт знает что это было!..
Молодцы сноровисто протолкнули Калерию в бочку и протиснулись сами. За ними, увлекая Ивана, полез Сидоров. Он был взволнован: первым в истории человечества посетить чужой обитаемый мир и к тому же по столь щекотливому поводу — не фунт изюма слопать.
Но ничего особенного в чужом мире не оказалось: тропинка, уходящая в темный лес, деревья в два обхвата, трава по щиколотки, птица какая-то ночная орет. Одному здесь было бы невесело, но в компании нормально, нихт страшного, как говаривал Егор Нилыч. Сидоров отметил чистоту воздуха и сказал, подбадривая себя:
— Прогулка по лесу для здоровья полезнейшее дело! Ну, Ваня, показывай, куда идти!
— Прямо, не ошибешься, — пробормотал Иван.
Ларцовы с ношей уверенно пошли по тропинке. Сидоров занял позицию за ними. Иван, не перестававший креститься, замыкал
