Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84
Брюсовы же, найденные Ратлендом по подсказке букиниста, не были какими-нибудь дворовыми людьми Брюсов. История о незаконном сыне Якова Вилимовича далеко увела бы нас от магистральной линии повествования, но пока генеалогия носилась с тем, что у бездетного Якова Брюса пропадали титул и фамилия, прекрасная амстердамская немка Маргарита воспитывала сына – плод любви, зачатый ею во времена Великого Петрова посольства 1697 года. Якову Вилимовичу, будучи гордячкой, о том ничего не сказала, и он уехал в неведении и навсегда. Долго ли, коротко ли, но Брюсова сына потянуло в Россию. Он добрался туда после смерти отца, царице Анне показал какое-то письмо с подписью, убедившей государыню в его сыновних правах (поговаривали, впрочем, что было там не только письмо, но и что-то более весомое), и получил фамилию Брюсов и статус царицына советника по деликатным научным вопросам. Шума и претензий от Брюсова племянника (унаследовавшего титул), а потом и от Мусина-Пушкина (унаследовавшего фамилию) не было. Официально-искусственная линия наследования Якова Вилимовича сошла на нет. Брюсы, как метко сформулировал Винсент, «все вышли». Но не Брюсовы – прямые наследники шотландского короля Роберта Брюса, не Брюсовы, породившие Надежду, Наденьку – обладательницу ангельского голоса, проклятую собственным отцом и закончившую жизнь в Китае.
Почему Алексей Петрович Брюсов принял Винсента Ратленда, неизвестно. Связей с внешним миром он давно не поддерживал, а Винсент приехал в Девлетово без всяких рекомендаций: просто явился в дом, сообщив камердинеру, что такой-то желает видеть графа Брюсова. Но он уже приходил так и к отцу Бенедикту в Макао, и к мажордому Карлуша в Лиссабоне, просто был он необременительно убедителен, и не было дверей, которые перед ним не открылись бы… Новость была не в этом, а в старом графе.
Старик сидел в кресле, стоящем как-то боком к камину, и не двигался. Кресло напротив было пусто. Камердинер ничего не объяснил посетителю, провел его в гостиную и закрыл двери. Старый граф посмотрел на визитера полумертвым взглядом и даже не шевельнул головой. Винсент понял: он давно и надежно парализован, и, может, хотел бы воспротивиться визиту незваного гостя, да не мог. Тогда дирижер молча прошел в комнату и остановился перед креслом, где сидел граф.
Граф был очень стар. Но тем не менее в его внешности было все, чего ожидал посетитель: сухие породистые черты, орлиный нос и властный взгляд, непримиримый в своей беспомощности. Убранные в косицу седые волосы, собственные, не парик, по прежней придворной моде. Изящный темно-синий сюртук и белоснежная сорочка. И снова: пронзительные, темные, ненавидящие глаза. Быстро окинув старика взглядом и обозначив приветствие наклоном головы, Ратленд перевел взор на семейный портрет над камином.
На портрете этот же мужчина, только лет на сорок моложе, был изображен с прелестной девочкой на коленях, волосы его были темно-русы, а за спинкой кресла стояла, положив одну руку ему на плечо, а второй придерживая дочь, прекрасная женщина, жена Алексея и мать Надежды. Девочка была беленькая, волосы ее завиты смешными взрослыми буклями, схвачены атласными лентами и перевиты жемчужными нитями, глаза сияли синим – темно-синим, почти черным, она была похожа на принцессу, готовую жить вечно, как в сказках. Вот и нашлась, значит, Наденька.
* * *
Она была единственным ребенком Алексея Петровича и Веры Ивановны Брюсовых. Алексей Петрович, женившийся поздно и дождавшийся появления ребенка, когда уже перестал надеяться на появление наследника, любил шутить про Веру, Надежду и любовь, только вот с матерью их мудростью-Софией вышло плохо. Девочку учили всему, чему положено учить благородную девицу, дома, подальше от нездоровых искусов пансионов и столиц. Отец обожал Наденьку, баловал и лелеял, при этом не замечая, что она выросла, и не допуская, что она сможет оставить просторы Девлетова и заинтересуется камнями и мостовыми столиц. Любящее родительское тиранство не помогло: пение Наденьки как-то услышали на благотворительном вечере и, пока родители выступавших беседовали друг с другом, юницу сманили в Большой – а она, хоть и любила папеньку всем сердцем, так же и боялась его, и потому не стала долго противиться. Все произошло неожиданно. Вечером семья Брюсовых еще сидела за ужином, а на следующий день Алексей Петрович уже искал дочь по окрестным оврагам и лесам, боясь обнаружить где-нибудь ее изуродованный труп или, что еще хуже, не обнаружить ничего: Голосов овраг-то – вот он, рукой подать. Вера лишь молча глотала слезы.
Совсем скоро выяснилось: буквально в то самое время, что Алексей Петрович лично прочесывал куст за кустом окрестные леса и банки, лютуя среди челяди, проморгавшей драгоценную Наденьку, драгоценная Наденька с блеском дебютировала на сцене Большого театра Джильдой из «Риголетто». Секрет продержался целый месяц – сработал театральный заговор, тайна, преданно соблюдавшаяся вокруг молодого сопрано всеми, кто понимал, какую жар-птицу удалось заполучить на сцену. Помогли нейтральный псевдоним певицы и густой сценический грим. Но утаить подобное шило в московском мешке было невозможно. Существовали завистники (вернее, завистницы), частный сыск (в сыск нечастный Алексей Петрович не обращался), газеты, и уже очень скоро граф Брюсов понял, что новоявленная дива императорского Большого, божественная Надежда Холодова, и есть его пропавшая дочь.
Она могла бы сказать! Но он бы никуда ее не отпустил…
Как она это сделала? Наверняка был сговор с матерью, с Верой. И Вера, и Надежда его обманули. Предали любовь. Кому он мог сказать это? Кто бы понял его? Никто, кроме Веры и Надежды, но они… уже предали. Тогда Алексей Петрович, не сказав ни слова жене, поехал в Первопрестольную и вечером пошел в театр. Давали «Аиду», ее и пела Надежда Холодова. Слушая оперу, сидевший в ложе Алексей Петрович с совершенным спокойствием понял, что его Наденька делает сейчас то, для чего создана, что никто не может делать это лучше нее, что ничего иного она делать не должна и что ее место – здесь и на других, еще более славных сценах. Наденька была проводником божественной гармонии, она не могла не брать ее там, наверху, и не отдавать ее здесь, людям. Она не светилась от счастья на аплодисментах, не растворялась в игре; Алексей Брюсов с ползущим по спине холодком наблюдал, как она играет, точно и профессионально, не «вживаясь в роль», не изображая из себя Celeste Aida[82], а воссоздавая необходимый образ ровно настолько, насколько он должен был дополнять звук. Он увидел, как она красива. Как похожа на Веру и на него. Увидел, что она выросла и понимает, о чем поет. С гордостью отметил в ее осанке поистине королевскую стать, как положено по роли и… Брюсову происхождению. «А как же я? – скользнула жалкая, одинокая мысль. После всего, что я для нее сделал, что я ей дал, после того, как я ее любил, – что, не вспомнит, не заскучает, не раскается? Ведь это же я, я главный человек в ее жизни, не этот Радамес, не дирижер и не какой-нибудь тенор, который… – Алексея Петровича пробило дрожью. Да не утеряна ли дочерью честь?! После того как он – он! – так ее берег!»
Захлебывающийся черной желчью, добела раскаленный от гнева и унижения, он явился за кулисы, раскидал пытавшихся придержать его театральных хлопотунов, в каждом из которых видел любовника молодой примадонны, ворвался в гримерку певицы Холодовой и… не сумел, не захотел и не стал играть в благородство. Надавал пощечин, прокричал, что она ему больше не дочь, что он проклинает ее и все, что она отныне произведет на свет – будь то музыка или дети, и что для него она умерла. Не одобрил бы такого губительного драматизма и недалекой поспешности великий предок, но слово – не воробей. И – как не было Наденьки Брюсовой…
Поначалу казалось, что отцовское проклятие не работает. Надежда снимала скромную квартирку на Трубной, ни с кем не откровенничала, романов не заводила, букеты принимала, а подарки – ни-ни, и жизнь ее проходила между Театральной и Трубной площадями. В театре ее берегли, но старались не беспокоить: все знали, что молодая примадонна оставалась такой же домашней девочкой, какой пришла в театр, только у этой девочки теперь не было дома. Она плохо сходилась с людьми, а на попытки ухаживаний отвечала столь недоуменным распахиванием синих глаз, что охотники за актерками скоро оставили ее в покое. Надежда стала настоящим ангелом Большого, будто абсолютной музыкой, воплощенной в голосе. Чистая, холодная, спокойная. Никто не узнал, что отец не пустил ее на похороны матери (Вера зачахла и сошла в могилу вскоре, после того как семью их расколола молния мужниного проклятия и, как будто в злую насмешку над дочерью, через десять дней после ее восемнадцатилетия). Вскоре стало ясно, что ничто не волновало молодую диву, помимо театра. Псевдоним был выбран на редкость удачно.
Ознакомительная версия. Доступно 13 страниц из 84
