Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 132
По прибытии домой я лицом к лицу встретилась с той невинной интригой, которую то ли предвидел, то ли просто унюхал Даниэль… Да уж, абстрактные беседы пусть ведут любовные парочки – мы с Артом по уши сидим в конкретике.
Раненая фрисса Иоланта поправлялась куда быстрее, чем все ожидали. Через неделю стало вполне очевидным, что из смертельной ситуации она выкарабкалась, зараза к ней уже не прикинется, а крепость мышц и безотказное функционирование пищеварительного тракта не замедлят подоспеть. Лежала она в полевом лагере сукков, где над нею был устроен легкий навес: жен и детей здесь не держали из соображений безопасности, так что было тихо и уютно. Из похожих соображений ее не поместили ни к мункам, ни к нам – незрелые юнцы всех трех народов шумели невыносимо. Взрослые мунки появлялись для того, чтобы перепеленывать ее и поить снадобьями – с простейшей ручной работой справлялись пожилые кабаны, копыта и «хобот» которых оказались более ловки, чем я думала.
Пока сукки перекатывали кобылицу на чистое покрывало и убирали старое, испачканное сукровицей, массажировали ноги и спину, невольно затевались разговоры. Ума у Иоланты, по нашей прикидке, было не более, чем у мункского подростка, но всеобщим языком Триады она владела недурно, и сквозь ее школярство просвечивали удивительная доброжелательность и, главное, тяга к неизведанному. Это некоим образом возмещало огрехи ее аналитического мышления. Было последнее качество чем-то большим, чем рассудок, смутным подобием кхондского «чистого чутья» – своего рода интуиции, позволяющей распутывать новую и сложную мысль не от слова к слову и от фразы к фразе, а по отдельным лексемам, интонациям и намекам. У андров подобное умение так и осталось невостребованным: сами они воспринимают внешний слой речений, поэтому их так легко обмануть любому нашему бойкому говоруну.
Кстати (или некстати), об этимологии: само слово «фрисс» шло от фризов, могучих вороных лошадей, что на моей метафизической родине носили на себе крестоносцев, а позже были запрягаемы в парадную упряжку. Какая тут связь с альфарисами, наименованием, тесно связанным с фарь «конь», я не берусь судить.
И вот самое странное в жизни этой нашей наполовину пациентки, наполовину пленницы: вскоре она передружилась со всеми. А с Хнорком – в особенности. Смущенный свин околачивался у ее ложа и, наверное, все удивлялся про себя – что на него нашло, добро бы не кобылу – андра-убийцу поддел. Кабаны при всей пылкости своего характера вовсе не были склонны к смертоубийству. Разумеется, бытовала традиция отбирать самых задиристых кабанчиков и в шутку стравливать друг с другом, чтобы с юных копыт понимали границы дозволенного. Так воспитывали будущих отцов больших семейств и блюстителей границ, и именно отчетливое знание своей мощи делало их такими осторожными в конкретном ее проявлении.
– Мартин Флориан – настоящий кунг, – пыталась Иоланта выгородить своего владельца. – Храбрый и благородный. Говорит ласково, не трогает ни хлыстом, ни шпорой, знает, что мы и так выкладываемся до предела.
– Другие, значит, трогают? Достается вам, страстотерпцам?
– Это наша судьба. Отпор вызывает ярость – мы это познали. Не я, по счастью, – я удачливая раба… Что смеешься? Скучно, когда роли в великом спектакле жизни все одинаковы. Да, мы, фриссы, – рабы и дети рабов, так же как кауранги – слуги, почти приятели, а манкатты – темная сила, редко – приветливая, чаще опасная, даже предательская. Те, кто дружит с манкаттами и находят для них слово, ведают, чем рискуют. Кошки провидят скрытое, говорят, среди них есть белые и черные маги…
– Говорят. Ты-то веришь?
– Чувствую их могущество, но не говорю ни «нет», ни «да».
В лечение Хнорк так не влезал, как в общение. Зато командовал ритуалом кормежки: то трава для Живущего с раной в кишках покажется ему жестка, то с овсяного киселя и ячменной затирухи ему отощаешь и мигом откинешь копыта – ищите и вкладывайте дополнительные калории. Все пребывание кобылы со средневековым именем в Триаде протекало под знаком его суеты и воркотни: таскал ей сено со своих личных, секретных лужаек, замачивал крупу манника, раздобыл даже – и это в преддверии холодных дождей! – горсть лепестков дикого шиповника и сливы, от которых молоко делается особо душистым. Над ним смеялись:
– Она ведь не кормящая и не жеребая. До следующего сынка твоя магия не дотянет.
– Не молоко – сама будет пахнуть. Всем телом и всеми помыслами.
– За кого стараешься, за того андра, что ли? Чтобы порадовался, забирая ее назад?
– Андры – грязнули: сколько ни душатся крепкими духами – своего природного духа ни перебить не умеют, ни переменить. А у своих малых братьев и не почуют.
– Кауранги почуют и другие фриссы начнут сторониться, – смущенно вмешалась Иоланта.
– Нет; я свое дело ведаю. То, что ты Лес ешь и пьешь и Лесом дышишь, и без моей магии вошло в твою кровь – сначала неведомо от тебя. И в других через тебя и твое дыхание придет неведомо как, покажется самым родным. Так и задумано: это вроде тайного оружия, но оружия доброго. Знаешь, почему иногда говорят, что враг пахнет скверно? Возникает стойкая галлюцинация зловония… А из хорошего запаха родится приязнь. И знаешь еще, почему ты так быстро поправилась, когда твои андры думали, что умрешь вот-вот? Не просто от суккского лечения – от Леса. Каждый из ваших Живущих сохраняет в себе чистоту и стройность Внутреннего Леса, душу своей Заповедной Рощи. Это его сокровенное. Всё, что отвечает этому духу из идущего снаружи, как бы совпадает с ним по тону, невольно находит отклик и усиливает ваш личный Лес. Никакая преданность Старшему, хозяину, никакой страх перед болью, Темной Пастью, Жадным Чревом – а это прозвища смерти – не устоят перед его зовом. Хотят твои приятели или не хотят, а твой внутренний Лес будет сильнее их настолько, насколько жажда справедливости бывает сильнее животного страха. Ну, а твоему королю та склонность Живущих, которую он приобретет через твое посредство, поможет в скачках и турнирах, выручит из любой опасности.
– Мне надо подумать: у вашего дара два смысла.
– Поздновато спохватилась. То, что тебя спасло, сразу же стало тобой. И все-таки лишь наполовину: знак Леса, благо Леса несешь, а другом ему не стала. Другу нужна твоя добрая воля и открытое сердце. А иначе хоть волоками поедай розовые лепестки – только шкура будет благом пахнуть, а не ты сама. Думай!
– Став другом Лесу и Триаде – не сделаюсь ли я врагом Мартину?
– Даже если он пойдет наперекор Лесу еще круче прошлого раза – нет. Но врагом его поступкам. Ты будешь согласна с лучшим в его натуре: ведь Заповедный Лес и в нем живет незримо. Ты поможешь ему не уклоняться, не ломать нечто в себе. Это наука, долгая наука – выправлять андрский норов и андрскую судьбу. Только ты будешь брать ее отовсюду и сумеешь.
– Я подумаю, сказала я. Ты говоришь добрые слова и сам добр; но как мне узнать, истина ли то, во что ты веришь?
…Издали я слушаю эти беседы. Они доносятся так четко, будто оба Живущих сидят прямо у меня в ухе. Мне неловко, но я просто не знаю, как отключиться – и, может быть, не хочу. «Должна связаться цепь, – говорил Одиночный Турист, – и будут появляться знаки, приметы Пути, и ты угадаешь их, знаки и звенья, а не угадаешь – сама их назначишь. Как в хорошем сне, где все свершается по слову того, к кому этот сон пришел. Пусть в круг Двенадцати встанут не те, кто выше прочих, и не те, кто ниже, не цари и не парии, не самые умные и блестящие, не самые праведные и чистые – но и те, и другие без различения. Несущие незримую метку и не боящиеся выйти за свой предел.»
Хотя – разве так он говорил? Да, так, раз ко мне пришли именно эти слова.
Я вяжу цепь – пока такую короткую! Артханг. Серена. Хнорк. Даниль-Даниэль. Иоланта. Киэно. Я желаю – volo – volant. И воля моя обретает крылья.
С точки зрения тайной политики и дипломатики, свинского подкопа под сокровенные устои государства и общества, а также создания пресловутой пятой колонны у нас, таким образом, соткался полный ажур. Ибо по причине естественной подозрительности андров довольно посеять и крошечные семена – инакомыслия одних, неуверенности других в лояльности третьих, – чтобы получить горчичное дерево высотой до неба. Андрия всерьез обеспокоилась за свои тылы и буквально увидела, как великая империя, что стоит на трех китах, на семи холмах, девяти морях… на чем там еще – что империя эта расползается по всем швам и ее величие и гордость уходят в песок. Как всегда в подобных случаях, Седалище Общин, Палата Высоколобых и Король (именно в таком порядке, ибо нижняя палата всегда трусливее верхней, не говоря о миропомазаннике) применили репрессии по отношению к моральным разрушителям символов андрской государственности. И что же в итоге? Народ попросту линял, на время или навсегда. Кауранги – в Лес, манкатты – к сатанистам и в инсанское посольство, немтыри – к болотникам, фриссы и андры – в Степь. Их всех принимали: внутри Леса создался анклав со своей атмосферой, которая нравилась не так нам, как беженцам. Самый смех – бежали ведь не наши прямые союзники, а бунтовщики под сурдинку. Ну и кому от всего этого была польза? Ясное дело, не Андрии. Сие наши противники быстро поняли и, надеюсь, больше не захотят бить своих ради того, чтобы чужие боялись.
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 132
