— Не спишь?
Кловин вздрогнула.
Ленивая рука легла ей на грудь, звякнули браслеты. Он устроился поудобнее и, обняв ее, снова заснул. Капризное дитя, что играет жизнями и судьбами тех, кого он, надменно скривив рот, называет жалкими человечками. Но печальный крик большой птицы, промелькнувшей за окном, вытянул из ее памяти слова рыцаря в черных латах.
Утром ее разбудил солнечный свет, бьющий прямо в глаза. Рядом с ней никого не было, значит, Билэт ушел, пока она еще спала. Кловин позвала служанку и велела подать завтрак в постель.
— Скажи, ты видела, как ушел господин?
— Видела, госпожа. Он приказал седлать Серого и уехал с дружиной.
— А когда будет, не сказал?
— Нет.
— И ничего не просил передать?
— Нет, госпожа.
— Ну, хорошо, иди.
Кловин поднялась с постели и подошла к окну. Утреннее солнце заливало пустой двор. Несколько кур, сбежавших из птичника, выискивали зерна в навозе, застрявшем в мостовой.
Уехал и ничего не сказал… Когда вернется — неизвестно. От света заныли виски, и, обхватив голову руками, она прислонилась к холодной стене.
За завтраком она слишком тщательно пережевывала паштет и пила вино из слишком глубокого кубка. Ну и пусть. Одевшись, она снова легла в постель, задумчиво разглядывая высокие своды опочивальни, как две капли воды схожей с ее комнатой в замке мастера Рэндальфа.
День не спеша отползал от нагретых стен, оставляя за собой пятна зелени и распустившихся желтых цветов. Кловин радовалась, что скоро стемнеет. Воздух быстро остывал, и она приказала принести жаровню с углем. К ужину она пересела в кресло и, не глядя в раскрытую книгу, уставилась на тлеющий огонь. Отужинала в зале и снова поднялась к себе. Тяжелые думы источили ее душу час за часом, день за днем. С головой укрывшись одеялом, она свернулась клубком и думала, думала. О ребенке, которого может никогда не увидеть, о крысоловах, об убитой сестре, о кривом кинжале мастера за поясом Билэта и о народе, приютившем ее. О том человеке, кому отдала себя. «Насколько человек может позволить себе увидеть зло, чтобы не утратить желания жить?» — на этот вопрос из книжки по схоластике она не могла ответить. Возможно, потому, что не была человеком.
Месяц спустя на исходе дня небольшой отряд всадников под проливным дождем въехал во двор. Лошади фыркали, трясли головами и месили копытами жирную чавкающую глину, обдавая грязью и водой насквозь промокших солдат.
Кловин, прячась за ставни, высматривала одного-единственного мужчину с откинутыми со лба волосами и прекрасным лицом, мокрым от потоков дождя. Какова бы ни была цель похода — он был неудачен, она сразу догадалась об этом по злым глазам Билэта. Неважно, что он смеялся сальным шуткам солдат, хлопая коня по лоснящейся от влаги и пота шкуре, — Билэт был в бешенстве, и его выдавали кривившиеся уголки рта да рваные жесты рук. От уставших лошадей валил пар, и даже здесь она чуяла острую вонь от конского пота, смешанного с кислятиной немытых человеческих тел. Мужчины спешивались, держа коней под уздцы, между ними, получая пинки и зуботычины, сновали слуги. Лошади в предвкушении овса и отдыха нервничали и огрызались друг на друга. То и дело жеребец Билэта пытался подняться на задние ноги, но каждый раз хозяин силой останавливал его, крепко удерживая повод рукой в кожаной перчатке и шепча что-то ласковое ему на ухо. С морды жеребца летели клочья пены, он зло косил на человека выпуклым лиловым глазом, обнажая покрасневшее полукружье белка. Наконец жеребец ухитрился лягнуть ближайшую лошадь. Та шарахнулась и попыталась ударить обидчика в ответ копытом. Не дотянувшись, она в сердцах тяпнула за ухо слугу. Солдаты заржали и наградили несчастного пинком под зад. Тот жалобно завопил, в ответ послышался дружный гогот.
Солдаты утирали грязные лица, снимали переметные сумки, следили за тем, как конюхи отводят лошадей под навес, где обтирают их соломой и проверяют копыта. Дружина была довольна, тяжелые тюки заносились в дом, сквозь ливень неслась веселая перебранка голодных, усталых, но победивших мужчин. Но Билэт с застывшей улыбкой на лице был страшен. Он посмотрел в ее сторону, и она испуганно шарахнулась от окна. Он пошел к крыльцу, и женщина вернулась поближе к огню. Дождь лил третий день, и каменный дом насквозь отсырел. Дрожа в ознобе, она куталась в меховую накидку. По ее приказу жаровню подвинули прямо к креслу, и иногда ее башмаки едва не горели, но она никак не могла согреться. Ее трясло в нервной горячке, и с пальца похудевшей руки то и дело соскальзывала королевская гемма.
Снизу послышались возбужденные крики и смех, грохот и звон посуды. Это ближняя дружина готовилась к пиру. Конечно, сначала они вымоются и переоденутся в награбленное, потом будут хвастаться и орать, затем позовут жонглеров и танцовщиц… Кловин поплотнее закуталась в лисий мех и уставилась на пламя. Так она сидела все последние дни — почти не шевелясь. Рядом в высоком шандале догорали свечи, драгоценный свиток небрежно лежал на подставке вместе с принадлежностями для письма. Ох, как это она не сообразила… Женщина вскочила и поспешно сунула пергамент в небольшую дорожную шкатулку, а ее, в свою очередь, засунула за огромный кованый сундук, заменявший шкаф и скамейку в ее покоях.
Едва он успела вернуться на место, как услышала шаги. Кто-то, перепрыгивая через ступеньки и насвистывая, поднимался по лестнице.
Она попыталась придать своему лицу выражение радостного удивления, но колени ее предательски дрожали, и она закусила нижнюю губу до крови, пытаясь овладеть собой. Дверь распахнулась от пинка ногой, и в комнату вошел Билэт. Здесь ему не было нужды притворяться, поэтому он заорал прямо с порога:
— Где мой ребенок, тварь? Я убил десятки крыс и дюжину жидов, мы спалили целый квартал, но я так и не нашел его. Твоему дружку я самолично вспорол брюхо, но он так и не открыл мне правды. А я ведь резал его очень медленно… Ты довольна?
В его голосе ярость странным образом мешалась с яростным весельем. Глаза горели злобным торжеством.
Кловин еще сильнее вцепилась в подлокотники, стараясь сохранить на лице невозмутимость.
— Ты опять лжешь, Билэт. Поэтому ты бесишься. Ты упустил их, и чего ты желаешь от меня? Тебе мало, что ты держишь меня как пленницу и от моего имени распоряжаешься сабдагами? Теперь ты желаешь завладеть нашим ребенком, чтобы притязания твои стали безграничными, а власть безмерной?
— Я хочу взять то, что принадлежит мне по праву. Или ты вернешь ребенка и реликвию, или..
— Что «или», Билэт? Ты зарежешь меня, как Бьянку?
Кловин поднялась, и меховая накидка упала на кресло.
— Да, Билэт, я не отдам тебе реликвию. Ты недостоин.
Внезапно лицо ее исказилось как от боли.
«Недостоин, недостоин, — прошептала она и поднесла руку ко рту, ловя готовые сорваться с ее уст слова. — Как он тогда угадал?» Она сделала пару шагов, и подол ее платья хвостом прошуршал по полу.
— Я недостоин? Святая пятница! Что я слышу? Крыса говорит мне о достоинстве крысолова! Если что и унижает меня, так это то, что я слишком мало вас убивал! Он подошел к женщине и рванул ее на себя. Драгоценная сетка, державшая ее волосы, лопнула, и жемчужины градом посыпались на пол.
— Как бы то не было, Кловин, ты все равно моя. И я буду делать с тобой все, что захочу!
Она уперлась кулаками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть его, но силы были слишком не равны.
Ночью Кловин тщетно зажимала уши, прятала голову под подушки и накидку. Даже сквозь стены музыка настигала ее, терзая плоть и разрывая душу. Может быть, до этого момента ее сердце не знало настоящей боли. И тонуть в неведомом страдании было в тысячу раз хуже, чем встречать знакомый недуг. Плачущий бесплотный голос вынимал из нее жизнь, и бессловесная душа зверя, заключенная в клетку из плоти и крови, рвалась прочь от земли, прочь от детей Адама, чье своеволие обрекло всю тварь на стон и муку в ожидании Суда.
Утром в опочивальню мастера Билэта в нарушение всех правил и запретов ворвался слуга.
— Ее нет, — выпалил он, дрожа от страха в предчувствии господской ярости. — Она украла лошадь и бежала.
Билэт приподнялся на подушках и осторожно переложил флейту с одеяла на подушки.
— Что ж. Подай мне одежду, — судорожно зевая, после минутной паузы ответил он, — и пусть седлают коня.
Когда Билэт появился, день склонялся к закату. Наемники знали свое дело. Раненая лошадь еще билась в агонии, и Билэт, обхватив меч обеими руками, перерубил ей шею. Кловин лежала рядом, подтянув колени к подбородку и прижимая руки к животу, из которого вытекла на песок огромная черная лужа. Не успевшая свернуться кровь быстро впитывалась в желтую пыль, смешиваясь с кровью коня. Мертвые глаза королевы племени сабдагов смотрели на гребень холма, туда, где ныне черной тенью нависал над равниной всадник. Билэт убрал с лица Кловин волосы и, намотав их на руку, перерезал ей горло загнутым кинжалом с костяной рукоятью и черным камнем. Клинок именовали «Побеждающий», и его имя кузнец выгравировал на черном лезвии. Потом мужчина тщательно вытер клинок куском полотна и заткнул его за пояс. Он ждал до заката, но тело не желало превращаться. У его ног по-прежнему лежала женщина. Тогда он снова достал из-за пояса «Побеждающий» и отделил ее голову от туловища. Осторожно снял с шеи сине-голубой камень на длинной цепи, навеки зажатый в золотой деснице, и отложил его в сторону. Скинув плащ и пачкаясь в крови, завернул в серое сукно мертвую королеву, аккуратно приставив ей голову. До рассвета он копал могилу руками, помогая себе мечом. Наконец яма была готова. Он опустил в нее тело, засыпал его песком и завалил камнями. Потом поднялся с колен, отряхнул руки и огляделся. Ни единой человеческой души не было вокруг, только труп лошади на земле, стервятник в небе и черный всадник на холме. Билэт поднял медальон и возложил его на себя.
