тебе еще раз под душ попроситься?
— Пантелея это не воскресит, — обреченно сказал Сидоров. — Не виноват я, не виноват...
— И кто же его убил?
— Иван-царевич убил, то есть не царевич, конечно, а шизофреник один, но разницы никакой. На четыре части разделал...
— Если на четыре, то понятно, что никакой, — согласился Купоросов. — А ты при чем?
— Так это же я послал Ивана за неразменным рублем к Пантелею. Разрубил он Пантелея, а оживлять нечем...
Очень у Сидорова болела голова.
— Да, дела... — сказал Купоросов. Он стоял завернутый в одеяло и походил на римского патриция.
Держа купоросовскую одежду, вошел человек в несвежем белом халате.
— Очухались, голубчики?
— А как же, Михалыч, ясное дело, очухались, — пустив клуб дыма, ответил Купоросов. — Вот соседа по дому встретил, беседуем. Убил, говорит, человека на пару с каким-то царевичем.
Сидоров закусил палец.
— Да ну вас, алконавтов! Не проспался, видать, твой сосед! — добродушно сказал Михалыч. — А ты, Коля, давай на выход. Плохи твои дела, Коля, принудительное лечение тебе светит, примелькался ты здесь.
— Это все жена. Добилась-таки своего, змея, порождение крокодила!.. Все тихой сапой... Все Коленька, Коленька...
— Зря ты так, любит она тебя, жалеет.
— Врет она все. Каждая женщина врет, а если не врет, то она дура.
— Это верно, — согласился Михалыч. — Чем женщина умнее, тем она лучше скрывает свою глупость. Но о жене подумай. Как бы не пожалел потом.
Когда Михалыч вышел, Сидоров спросил:
— Где игла, что я тебе подарил?
— Нашел о чем спрашивать. Игла в воротнике пальто осталась, а пальто у меня увели. Вот и соображай! Да, чуть не забыл: займи деньжат до получки. Отдам, слово чести!
Сидоров поспешно развел руками.
— Жалко, я бы отдал. Но может, и не нужны мне твои деньжата, — сказал Купоросов и деликатно поступал в дверь: — Начальник, выйти можно?
Вскоре наступила очередь Сидорова. Он облачился в покрытый жирными пятнами костюм и, решив ни в чем не признаваться, побрел на Голгофу.
Голгофа располагалась в комнате, надвое разделенной барьером, на который со стены спускалась чахлая традисканция.
— Позвольте сделать чистосердечное признание, сказал Сидоров, едва переступив порог.
— Пить надо меньше, — ответил сидящий за барьером лейтенант. — Ждите, пока вас спросят.
Он стал записывать анкетные данные Сидорова и наконец дошел до места работы.
— Временно не работаю, — потупился Сидоров.
— Тунеядец?
— Оформиться не успел.
— Куда, если не секрет?
— По снабженческой части. Снабженцы мы, — неожиданно сказал Сидоров, должно быть вспомнив, как снабжал себя с помощью ушанки-невидимки.
— По снабженческой — это хорошо. Следовало бы тебя этак деньков на пятнадцать снабдить...
Сидоров горестно закивал: дескать, следовало бы.
— Я больше не буду.
— Все не будут, — сказал лейтенант. — Безработный, а на ресторан деньги есть. А тут с утра до вечера и с вечера до утра, а толку... Поделился бы секретом, милый.
— Позвольте сделать чистосердечное признание, — опять произнес Сидоров заготовленную формулу и выпрямился, будто аршин проглотил.
— Валяй, — разрешил лейтенант.
— Позвольте сделать чистосердечное признание, — повторил Сидоров.
— Ну что ты, как попугай заладил. Говори, елы-палы!
— Позвольте сделать чистосердечное признание, — твердым голосом сказал пребывающий в столбняке Сидоров.
— Совеем больной и совсем белый, — процитировал лейтенант медицинско-милицейский анекдот и махнул рукой: — Ладно, иди на выход. Остатки денежек своих получи и квитанцию об уплате за обслуживание. Небось впервые в вытрезвиловке?
— У-умг! — издал Сидоров неопределенный звук.
— Ничего, это дело поправимое. Ну, с Богом! — сказал лейтенант и потерял к нему интерес.
Ни об Иване, ни о Пантелее он не спросил.
Как сомнамбула, Сидоров направился к дверям, но лишь на улице начал осознавать, что, кажется, пронесло. Тут его настиг Михалыч.
— Вы, я вижу, человек интеллигентный, порядочный, тут случайный, — начал Михалыч издалека. — Простите меня, старика, за алконавта. Я о Кольке Купоросове поговорить хочу, племянник он мне. Глупости в нем много, в Кольке-то, но если перемелется... Перемололось бы только. Вы по-соседски присматривайте за ним. Он давно обещает бросить пить, но все не выдерживает. Если вдруг узнаете, что забузил снова, позвоните мне, пожалуйста. Вот телефончик, спросите санитара Михалыча...
— Вымогатель он, ваш Колька, — сказал Сидоров, отковыривая засохший винегрет с лацкана пиджака. — Деньги занимает и не отдает. Гнать таких надо из нашего общества, в Гренландию переселять. Паспорт зарубежный в зубы и в Гренландию.
— Простите, если что не так сказал, — засуетился Михалыч. — Колька добрый, он животных любит. Сочтите, сколько он должен вам, я отдам...
Но Сидоров не дослушал, иначе, конечно же, все посчитал бы. Вдыхая воздух свободы, он уже шагал навстречу новым свершениям.
4. Что вероятностно — то осуществимо
Дома Сидоров накапал живой воды в рюмку с коньяком и завалился на диван. Головную боль как рукой сняло. К вечеру, изрядно накапавшись, он пришел к выводу, что здорово всех провел, порадовался своей изворотливости и заснул с улыбкой на устах.
А ночью, против обыкновения далеко за полночь, пришел Иван. От него разило шашлычной. Его приключения были удивительны, а повествование о них нетрезво.
Въехав в заморские земли, он взял в толмачи некоего Троллия, существо дюже безобразное и печальное. Побывали они вместе в землях свейских и аглицких, нигде волшебной палочки не обнаружили, но прослышали, что имеется таковая в землях хранцузских. Во хранцузских землях правил могущественный король Карла, и были у него дети — прынц Фердинанд и принцесса Изольда. Жена прынца носила хрустальные туфельки, кои подарила ей тетя — добрая хвея. (Тут Сидоров, запутавшись в родственниках Карлы, на время утерял нить рассказа.) Как раз у этой тети, это Троллий прознал, имелась волшебная палочка. Нашли тетю, добрую хвею, говорит ей Иван: «Отдавай, старуха, палку волшебную, а не то хуже будет!» — «Не отдам, — говорит тетя, добрая хвея, — мне без нее нельзя». — «Раз так, — говорит Иван, — мой меч — твоя голова с плеч!» Троллий, понятное дело, все это на хранцузский переводит. Пока хвея в перевод вникала, выхватил Иван меч-кладенец да взмахнуть им не успел — коснулась его хвея волшебной палочкой, и замотал он серым крысиным хвостом. Делать нечего — пустил его Троллий в
