Вам что-то приснилось.
«Хитрый китаец!» – подумала я. Рая даже угловато посторонилась, чтобы пропустить китайца, и бросила на меня ехидный, торжествующий взгляд.
Валери равнодушно приложил руку к моему лбу, тихо сказал: «Температуры нет, но можете померить, вон у вас на тумбочке градусник».
И с деловым видом вышел из палаты, явно скрывая свое заветное желание досмотреть последний сон. «Моя палата номер шесть, – раздраженно подумала я, – и то, что медики все эмоционально выгорели, я и так знаю, для этого не надо читать „Палату номер шесть“».
– Он что, твой сообщник? – сердито глядя в смеющиеся глаза Раи, спросила я.
– Этот-то китаеза? – захихикала Валери. – Да, именно сообщник, он из моей стаи!
– Твоя стая чуть не убила меня. Давай говорить серьезно, – попыталась я взять в оборот нахальную птицу, не особо, впрочем, надеясь, что мне это удастся. Про Игоря я уже боялась спрашивать.
– Серьезно я говорю только стихами, вот послушай, – прошептала Рая.
Коварная птица таки ушла от ответа! И стала декламировать, слегка заикаясь, как неопытная поэтесса:
– По немой бесконечности дня
Пробегусь я страданьем своим…
Где ты ждешь и взываешь меня?
Где согреешь желаньем своим?
На твой берег сойду я мечтой,
Бесконечной волной в облаках.
Знал ли радость ту кто-нибудь в мире?
Знают Яхве, Господь и Аллах!
Мне для верности нужен твой взгляд.
Твердой поступью будут шаги.
Златой россыпью на островах
Будут речи твои и мои.
Знаешь, радостно вместе летать:
Мы, как эльфы в просторах страны,
Будем в сладком вине кружиться,
Словно пчелы на грани весны.
Сладострастью научишь меня
В горьком опыте сомкнутых рук,
В горьком опыте расставанья,
В паутине бессмысленных мук…
Где-то встретились мы однажды,
Где-то встретимся навсегда,
Пусть ГУЛАГОМ промчатся года,
Пусть не вечен жестокий их круг,
Я сегодня с тобой не расстанусь,
Синий сокол, мой херувим,
Может, где-то, когда-то опять ты
Будешь мною любим…
В поднебесье взорвется ракета
Моей запредельной мечты.
В этом мире все мы как дети,
В этом мире все мы – цветы!
Радугой по горизонту,
Интернетом в пустой голове,
В одиночестве прыгают люди,
Как лягушки в мутной воде…[2]
На этом месте Рая особенно сильно споткнулась и поспешила на выход, на балкон, где стала судорожно переодеваться, чтобы птицей взлететь с него.
– Я хочу перед тобой извиниться, – опять глупо захихикав, крикнула Рая, расправляя крылья.
– Ты чуть не погубила меня, но главное – ты погубила Игоря, покинув его! – уже совсем в отчаянии, не надеясь, что она меня вообще слышит, крикнула я.
– Игорь жив, получает французское пособие, у него всегда диагноз «депрессия», работать он не может. Что ему еще нужно от меня? Достаточно того, что мне он в ответ на его чувства немножко нравился. А глубоко любить мужчину нельзя, разве ты в своем пенсионном возрасте еще в этом не убедилась? Я это поняла еще совсем молодая. Жилья у него нет, не ищи его. Он скрывается ото всех, спит где-то под мостом с бомжами. Жив пока, и то слава Богу! А то они все мрут как мухи. Три месяца – и нету их. Только он живой, как бессмертный. Короче, прости за все.
– И ты еще поминаешь Бога?! – потрясая слабыми, искусанными руками, хрипло выкрикнула я.
Но серо-розовая птица уже медленно таяла в воздухе.
Дмитрий Девятириков
Крысиный король
Всякий раз, когда я думаю, что все в жизни предрешено, меня пробирает озноб. Зубы сводит от боли воспоминаний, а сердце сжимает первородный, чистый страх. Неужели мне было суждено стать карой для моего народа, но прежде пройти через дикий ужас самому? Я отказываюсь в это верить! Хоть и не могу найти рационального объяснения случившемуся. У меня нет слов. Не знаю, возможно, это простое скудоумие серой крысы. Пожалуй, я просто расскажу эту историю.
Все началось в тот самый день, когда я и мой брат, и еще с полсотни таких же крыс, как мы, попали в ловушку. В бочку с вертящейся крышкой и приманкой. Бочка достаточно высокая, так что из нее нам не выбраться. И слишком крепкая, чтобы ее прогрызть. Великолепная западня. Продуманная. Но о всей жестокости этой ловушки я узнал много позже.
Поначалу мы пытались выбраться. Но все наши старания оказались тщетны. Попытки позвать на помощь тоже ни к чему не привели. Мы впали в уныние, а после – в отчаяние. Все мы готовились принять смерть от рук искусного охотника. Но прошел день. А за ним – ночь. Но никто не приходил. Сквозь щель вверху мы отчетливо видели, как солнце проходило свой обычный путь с востока на запад, прежде чем скрыться за горизонтом.
На третий день мучительное ожидание смерти начало перерождаться в непреодолимое желание поскорее сгинуть, дабы избавиться от духоты этой бочки, где ютились полсотни крыс. Мы копошились, глотая затхлый воздух, спали в собственных испражнениях, мучились все нарастающей жаждой и голодом. Никто этого не говорил, но все об этом думали: нас бросили умирать голодной смертью.
Никто не хотел умереть. И уж тем более так. Надежда оставила нас. А всеобщая беда вселила в каждого из нас всеобщую неприязнь к ближнему. Мы разбились на небольшие группы. Жались друг к другу. Мы разделены. Разобщены.
Вечером третьего дня все началось. Одна из групп крыс накинулась на другую, отбила одного из них и разорвала его. Если бы вы только слышали крик той умирающей крысы. В нем было столько боли, столько отчаяния и разочарования. Боли как телесной, от того, что его рвали на части, так и душевной, от того, что его новая семья так легко от него отказалась ради спасения собственных шкур. Я никогда не смогу забыть его глаза. Никогда.
Прецедент был создан. Наша группа не стала исключением. В вечер третьего дня крики из бочка доносились еще не раз. Я не участвовал в той бойне, что учинили мы. Кусок свежей плоти принес мне мой брат. Я съел.
Съел, потому что хотел жить. Съел, потому что откажись я сейчас, стал бы следующей жертвой. Выбор – это иллюзия. У меня его просто не было. Нет, я не оправдываю себя. Ни за тот первый раз, когда вкусил плоти своих соплеменников,
