какой я тебе брат, чмо степное! — рявкнул солдат.
Резко затрещал шокер, Адди даже подпрыгнул. Степняк завизжал, заохал и уполз куда-то вбок.
Адам пискнул чипом, они с няней, не задерживаясь, пошли к лифту, и с каждым шагом вглубь поселения запах пластика становился всё сильнее, а гул механизмов громче.
Суть любой копи Адди объяснил всё тот же приснопамятный Боб — чтобы образовалось поселение, земля должна сохранить в засыпанном виде большое количество чего-то полезного. Их и строили на месте старинных гигантских свалок. В этой разрабатывали пластик, делали из него порошок разного качества, затем караванами везли на шахты, где сохранились станки. Там порошок пускали на производство нового пластика и всего на свете, даже термотканей тонких и грубых, из коих впоследствии шили наряды для модниц и крепкие костюмы для путешественников. Это была тридцать третья Пластиковая Копь, и она отчаянно враждовала с тридцать второй за подряд с шахтами.
Потому что официальное признание ценности копи означало постройку подземного тунеля и открытие станции шахтной стстемы. А это — совсем другие обороты сырья, плюс — защита прекрасно оснащеной профессиональной армии шахтарей с пушками и паровыми танками, штуками затратными и редкими. Никаких поборов местных банд, а единый налог, защита, закон и порядок.
Пока же бюджет уходил на зарплату солдатам, фактически каждый копянин обязан был отслужить в армейке, а многие так привыкали, что оставались в солдатах до старости, другие же, не имевшие к службе сердечной склонности, были задействованы в переработке.
Копь жила на военном положении и вечном стрёме, ярмарки у них устраивали скромные и скучные, без размаха гидропонного колхоза и высоких ставок на боях, народ жил небогато, отчего торговцы не особо наезжали, а кто добирался — драли втридорога. Внешние ветряки нуждались в починке лопастей. Внутренние коридоры стояли облупленными, вытяжки шумели, еле справляясь с пластиковой пылью и давно требовали замены, а конкуренты бесконечно устраивали диверсии на производстве и в быту, однажды даже вывели из строя кислородную турбину, отчего копь едва не стала необитаемой.
Ещё хуже дела обстояли на угольных. Он помнил, как одна такая прекратила существование — её взорвали и выжгли дотла конкуренты. Народу погибло — не передать, по слухам больше тысячи людей и репти. А начиналось всё с такого же противостояния: обе копи разрабатывали погибшие, полуокаменевшие древние леса, и каждая хотела, чтобы именно к ней пробили подземный тоннель. Шахты нуждалась в угле, да только тоннель — дорогое удовольствие, один пробивали за несколько лет, так что между копями шла конкуренция: чей уголь лучше, чьи углекопы справнее, чьи углежоги деликатнее, пока дело до войны не дошло. В тот раз одна из копей другой часовую бомбу с продуктовым караваном закинула. И что не завалилось — то выгорело. Потянулись беженцы по Степи.
Няня помогала ему взбираться на небоскрёб, откуда Адди наблюдал бесконечные черные клубы дыма, вырывающиеся из-под земли в том месте, куда они лишь недавно ходили ставить браслеты с чипами и где он впервые попал на ярмарку, увидел клоуна и настоящую карусель. Там водились другие дети, с которыми няня пускала поиграть. А теперь оттуда тянулись унылые цепочки, устало брели груженные пожитками люди и репти. Адди помнил их верблюдов, вяло шевелящих жвалами, едва переставляющих ноги под нажитым годами скарбом, усталые лица, черные от угольной пыли, несомых в руках людских детёнышей и спрятанные под термухами свежеотложенные яйца. Не каждая репти донесла до новой копи своё хрупкое яичко целым, увы. Адди видел разбитую скорлупу.
А огромные столбы черного дыма, что остались от пламени, уничтожившего копь, оставались до самых дождей. Конечно, она выгорела дотла. Так бесславно закончил свою жизнь бывший национальный парк, заваленный и окаменевший после катастрофы.
— Почему мы им не помогаем, няня? — с жалостью спрашивал Адди, когда смотрел на лишенных дома несчастных в бинокль, крепко обхватив ногами камни полуразваленной башни, гуляющие под его еще детским весом.
— Они бы тебе не помогли, — отвечала та, жмурила янтарные глаза и раздвигала в ухмылке широкий рот. — Они ограбят нас-с, лишат рес-сурса.
— Наше дело сторона, — соглашался с нею Боб, на то время уже ослепший на все свои три глаза, он почти не выходил из общего их дома, но с жадностью слушал новости о войне, принесённые ня.
С точки зрения Адди принципы старика и в самом деле были нехороши, шли в разрез со всеми поступками героев в любимых книгах. Вот Люк Скайуокер точно бы помог! Но Боб и няня были слишком циничными, недоверчивыми, и опасались всех подряд.
— Копи воевали, сколько я себя помню, — вздыхал старик. — Одни падали, другие поднимались. Кто-то всегда хочет лучше жрать.
По его словам получалось, что копи издавна старались поглотить или уничтожить конкурентов, добиваясь открытия транспортных тунеллей именно к своей продукции. Администрация Шахт плевать хотела на методы копняков, интересовалась только результатом. И если плавильни брали в осаду друг дружку, перекрывали степные пути для продовольственных караванов, вынуждали конкурентов подчиниться и пойти в рабство, такое только приветствовалось. Другое дело, когда в двух угольных едва не дошло до полного взаимного истребления, тогда в Шахтах целый сектор лишился топлива, пришлось администрации вмешаться и способствовать миру. Со слащавой улыбкой их представители установили квоты закупок и сроков интеграции каждой копи, благо обе были богаты постантрацитом.
Одни гидропонные колхозы жили мирно и сытно, знай себе растили овощи в подземных плантациях, да коз разводили — горячее мясо с настоящим сыром, элитная пища, это тебе не тля.
Вот и эту пластиковую периодически сотрясало, пусть не в тех масштабах, как сидящую на каменном угле. Однако торговля шла, базар у них был, и свой роботорговец, к счастью, тоже имелся.
Немного потыкавшись по темным коридорам, забитым выходным внесменным людом и солдатней, Адди с няней, наконец, добрались до двери технолавки. Лампочка над входом приятно зеленела — было открыто. Дверь увешивали объявления, так-то: «В связи с переездом срочно продам козу, переулок аграрный три», «Познакомлюсь с достойным и щедрым джентльменом рептилоидной расы, Мелисса, двадцать лет, Металлистов десять, теплокровных прошу не беспокоить». Кто-то сбоку приписал: «Медведь!». Что за медведь, почему медведь, Адди не понял, да и плевать ему было.
— Ничего себе, ня, смотри-ка!
Он ткнул пальцем в центральное объявление, самое большое, целый цветной постер: «Разыскивается живым или мёртвым, награда 1000 магнитных голдеров Соединённых Шахт, в Степи — металла по весу». В центре красовался портрет репти кровожадного вида, с огромной цветастой гривой, художник явно преувеличил её
