забрать то, что принадлежало ему.
От чего?
— Тебя.
От судьбы.
— Но я отдал ему себя вместо тебя. Той ночью в пещере дома я отдал себя в обмен на тебя. — Он обмяк в моих руках, завис, как тряпичная кукла. — Разве тебе никогда не было интересно, почему ты так зол? Откуда это берётся, почему ты всю жизнь так с этим борешься? У твоего деда была ярость. У твоего отца была ярость. Это у тебя в крови, Деррик. Это часть того, кто ты есть. Это то, кем ты предназначен и судьбой назначен быть. Я пытался, я-я держал это как можно дольше, я-я говорил тебе бежать, но уже слишком поздно. Он хочет своего. Он обманул меня, и теперь, — глаза его нашли меня, блестящие и переполненные всем адом, который они видели, — у него есть мы оба.
Я закричал и оттолкнул его. Он рухнул на песок и остался лежать.
— Освободи хотя бы меня, — молил он. — Освободи нас обоих.
Я споткнулся, луч фонаря заметался, и я рухнул на колени. — Как?
Его рука взяла мою. Она была холодной. — Мы можем убежать. Тогда мы не могли, но сейчас можем. Мы можем убежать, если только ты не будешь так бояться воды. Ты сможешь? Сможешь не так сильно бояться воды хотя бы ненадолго?
— Калеб…
— Разве ты не видишь? Мы убежим и уведём нас обоих от него.
Дождь колотил, вдавливая нас глубже в песок, насквозь промачивая нас, пока я брал его за затылок и поднимал в сидячее положение. — Никакого «его» нет, Калеб, — кроме как в нас самих.
Фонарь был направлен вверх, между нами, освещая наши лица снизу, как у детей, рассказывающих страшные истории у костра. Он едва выглядел человеком. — Ты не можешь отрицать его. Уже не теперь. Даже сейчас ты чувствуешь, как он смотрит… тянется к тебе…
Как я ни боролся, почувствовал, как киваю.
— Торопись, — сказал он. — Он идёт.
Я помог ему подняться на ноги, но он повалился на меня — уже не в силах стоять самостоятельно. Поддерживая его как мог, мы вместе скатились с дюн на пляж.
Я не оглядывался. Ни на коттедж, ни на кого или что бы то ни было ещё, что могло быть позади нас, двигаться там и выслеживать нас в темноте. Даже когда Калеб, следивший за тем, что было за моим плечом, заскулил от того, что увидел, — глаза широко раскрыты в ужасе, тело напряжено от страха, — я не оглянулся. Ни разу.
ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
В кошмаре всё не так, как во сне. Я всё время говорю себе, что между ними нет разницы, но знаю, что это ложь. Дело в том, что если достаточно долго лгать — даже самому себе, — начинаешь в это верить, и в конце концов это становится чем-то достаточно близким, чтобы пережить день.
Я просыпался так, как просыпаюсь большинство ночей — в панике, резко, с испуганным стоном, дёргаясь в сидячее положение, грудь вздымается, тело промокло от пота. Иногда я задавался вопросом — то, от чего я с таким трудом каждую ночь вырываюсь, было ли это вообще сном. Кто знает наверняка, что происходит, когда мы закрываем глаза?
В грёзах всё происходит так, как было на самом деле, — я поднимаюсь из волн, словно рождаясь из них, спотыкаясь на берег, дрожа от объятий невозможно холодной Атлантики, падаю на землю — измотанный, опустошённый и мокрый насквозь в темноте, вою как ребёнок и даю выход ярости как умею, единственным известным мне способом — снова и снова вколачивая кулаки в мягкий мокрый песок, пока не перестаю поднимать руки и не валюсь без сил. Я лежу в темноте, волны медленно накатывают на меня, и представляю, как Тряпичник наблюдает с дюн — окровавленный тесак в руке и демонические глаза рассекают ночь. Я жду, надеясь, что он появится и прикончит меня, но он так и не приходит. Он трус, как всякое зло, — загнан в тени и прячется в ночи, укутавшись в страхи и ужасные сны слабых, надломленных и уязвимых.
Когда силы наконец вернулись, я перевернулся и через пелену дождя посмотрел обратно на беспокойный океан. Я знал, что на этот раз и Калеб не вернётся. Он наконец спасся в место, где никто его больше никогда не найдёт. Даже я.
Я помнил, как плыл к берегу, дождь пулями колотил в океан вокруг меня, и как всего лишь несколькими минутами раньше нёс его к кромке воды и вместе мы уходили в море, позволив волнам нести нас.
Какое-то время я давал ему верить, что и правда уйду вместе с ним. И может быть, это было именно так, — но уверен, что он знал с самого начала: судьба никогда не позволила бы этому случиться. Сквозь темноту и дождь я едва видел его, но в какой-то момент мне показалось, что он улыбается мне. Никогда не узнаю наверняка, но вот как я выбираю это помнить.
Мы уплывали, пока земля не исчезла из виду и страх в груди не начал нарастать — как всегда. Я держал хрупкое тело Калеба одной рукой и работал ногами, чтобы оставаться на плаву. — Если ты не идёшь со
