мной, — сказал он; голос слабый и дрожащий, едва слышимый над дождём, — то всё, что я сделал, лишь отсрочило неизбежное.
Может, это всё, на что кто-либо из нас когда-нибудь способен.
— Я никогда не хотел причинять вред, — сказал он. — Я никогда не хотел, чтобы мне вообще было больно.
Я убрал его руки от своей шеи и дал ему немного отплыть. Он рванулся обратно, вцепился в меня в панике — как будто реальность того, что вот-вот произойдёт, впервые до него дошла. Я боялся, что он утащит нас обоих на дно, поэтому забил ногами быстрее, удерживая плавучесть, а потом во второй раз мягко убрал его руки от шеи. — Теперь всё хорошо, — сказал я ему. — Всё хорошо.
На этот раз он не сопротивлялся, пока я укладывал его на поверхность океана. Лёжа лицом вверх, руки его разошлись в стороны, взгляд обратился к ночному небу. Глаза моргали, отгоняя непрекращающийся штурм дождевых капель; рот раскрылся, язык высунулся — ловить их, как снежинки.
Я взял его лицо в ладони, наклонился к уху и прошептал: — Если Бог существует, то здесь — как Посейдон.
Он потянулся вверх одной рукой и обхватил моё запястье.
Я отпустил. Через несколько секунд он тоже.
Тихо Калеб уходил в темноту под волнами.
Один, я двинулся обратно к берегу.
Сев в постели, мне потребовалась минута, чтобы понять, где я и что происходит, — как обычно бывало по ночам. Спальня обрела резкость, и я сосредоточился на окне в дальней стене. За ним тихо падал снег; лунный свет освещал и заставлял снежинки сверкать как бриллианты. Где-то далеко я услышал гул снегоуборщиков, а в остальном ночь была тихой. Я вытер пот с глаз тыльной стороной дрожащей руки, потом развернулся ногами к полу и немного посидел.
Луи свернулся клубком в ногах кровати. Он покосился на меня с недовольным видом — за то, что я его разбудил, — потом вздохнул и зарылся глубже в одеяло.
За мной на кровати, лёжа на животе и спокойно спя, лежала Джилл; спина её тихо поднималась и опускалась с каждым вздохом. Беспокойная соня, она в какой-то момент ночью, как это с ней часто бывало, скинула простыни и одеяло со своей стороны — даже зимой. На ней была красная фланелевая ночная рубашка, которую я купил ей на Рождество в прошлом году. Я сменил позу на краю кровати, потянулся и положил руку на её поясницу.
Она тихонько промычала, но не пошевелилась, поэтому я оставил руку на месте. Такая маленькая женщина давала столько тепла.
Мы с Луи вернулись несколько месяцев назад. После долгих разговоров и недель того, что, без сомнения, продолжалась бы семейная консультация, мы с Джилл решили дать всему ещё один шанс. Всё было не таким, как прежде, и я не был уверен, что может стать таким, — но это работало. Одно это доказывало нам обоим, как много любви ещё осталось. Мне нужно было упорнее работать над контролем злости и добираться до подлинной причины, что её вызывает, — над этим мой психолог продолжал мне помогать. Мои вспышки пугали Джилл, расстраивали её и закрывали в ней всё эмоциональное. После многих лет борьбы с ними они дали о себе знать, и мне нужно было это признать и понять. Ей, в свою очередь, нужно было учиться эффективнее разговаривать со мной, давать знать, что она на самом деле чувствует и как всё это на неё влияет, прямо в момент — вместо того чтобы подавлять и копить, позволяя всему потом выплёскиваться неподходящим образом, что и вело к таким вещам, как выставить меня вон и заявить, что она больше меня не любит.
Хотя в наших отношениях больше правды было тем, что требовалось, многое я не мог раскрыть полностью. Я не рассказал ей правду о том, что произошло в Шеппард-Бич, и не был уверен, что расскажу когда-нибудь. Даже если бы захотел, что, во имя Бога, мог бы сказать? Что смотрел на кровь давно убитого старика, размазанную по стенам его дома, а потом помог Калебу совершить самоубийство, потому что, помимо прочего, тот вполне мог быть именно тем, чего она боялась и в чём его подозревала? Нет. Вместо этого я был уклончив и уходил от деталей, просто сказав ей, что уговорил его лечь в реабилитационный центр — в хорошем месте где-то на западе, в пустыне, — и что, когда курс завершится и он поправится, он, скорее всего, вернётся в Нью-Йорк и тогда даст о себе знать. Мысль о том, что такой ненадёжный человек, как Калеб, может просто исчезнуть с этого момента, была не только правдоподобной, но и вероятной, — поэтому когда придёт время, я воспользуюсь этим и скажу, что с тех пор ничего от него не слышал и не знаю, будет ли когда-нибудь. Настоящие правды были между Калебом и мной, и им следовало там и оставаться.
Я поймал себя на мысли, найдут ли когда-нибудь тело Калеба. Я ожидал услышать новость, что его прибило к берегу, — но пока ничего.
И всё же его слова звучали в голове, словно он произнёс их только вчера.
Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.
К счастью, не верил. И он был прав: это была неправда. Джилл ещё любила меня.
Полагаю, каждый просто изо всех сил пытается быть счастливым, выжить и пережить ночь — как получится, не сходя с ума. Если бы только мы могли научиться делать это, не
