оклеветали. О мотивах их лгут. Если нам дорого будущее, мы ни за что не должны отказываться от борьбы, но в нынешних обстоятельствах нам приходится трудиться ради наших идеалов за кулисами. Для этого нужны мудрость, мужество и хитроумное планирование. Хочешь лучшего мира? Я хочу. О, как же я хочу этого. Я хочу этого для вас. Когда мы достигнем Утопии, меня, конечно, уже не будет в живых, но я хочу её для вас.
— Мир без преступников, — сказала я, — где нищета устранена, болезней гораздо меньше, глупцы не совершают глупостей, плохих людей нет вовсе, есть только умные люди, только очень умные. Кто же может быть против такого? Эти люди, которые вызвали откат, — господи, должно быть, они очень глупые или очень злые, а может, и то и другое сразу. Скорее всего, и то и другое. У меня только один вопрос. Одного я не понимаю. Когда вы перечисляли тех, кому не следует размножаться, вы запнулись между «душевнобольными» и «слепыми». Кого вы пропустили между «душевнобольными» и «слепыми»?
Мисс Блэкторн сбилась с нравственного пути, а может, и вовсе нравственно обанкротилась, пребывая в упоении безумной идеологией, этой безбожной религией, — но дурой она не была. В ту же секунду, как я задала свой вопрос, она поняла, что я вовсе не невинная искательница знания, что у меня есть своя цель. Этот список стоял в антиевгенической книге из библиотеки Брэмли-Холла. По мере того как её лицо бледнело, глаза становились всё более ярко-синими. В некоторых обстоятельствах молчание может быть оружием; она решила, что это единственное оружие, какое у неё есть, и вид у неё был такой, словно ей хотелось, чтобы оно могло резать, как закалённая сталь меча. Для неё дети перестали существовать; она не удостоила их ни взглядом, ни словом.
Я сказала:
— Я, видите ли, прочла этот список. Между «душевнобольными» и «слепыми» там значатся «генетически непригодные сообщества» и «уроды».
Я была уверена, что хотя бы крошечная доля вины всё-таки её кольнёт и заставит посмотреть на изуродованную руку нашей Герти. Однако становилось всё яснее, что мисс Блэкторн лишена даже той степени самосознания, которая позволила бы ей вообразить, будто она способна на дурную мысль или дурной поступок.
— Мёртвые птицы, мыши, маленький кролик — всё это было нужно, чтобы втянуть детей в загадку. Но потом — Мартин Леверет, Франсуа Ле Клерк, «Даркмур-лейн»... В чём был ваш замысел? Чего вы надеялись добиться?
Её бледность потемнела, перейдя в румянец — не стыда, а праведного гнева.
— Они должны знать, разве нет? Почему они должны вырасти, веря, будто их родители занимаются чем-то важным, а потом однажды узнать, что всё это мусор? Во время одной из их постановок в драке погиб человек. О да, это сделал Ле Клерк, но они как ни в чём не бывало продолжили съёмки. Они выпустили картину и заработали свои деньги. Они всегда зарабатывают свои деньги.
Как учительница, она, похоже, питала слабое уважение к разуму.
— Они всегда зарабатывают деньги, потому что делают низкопробные развлечения, а не искусство. Они не снимают фильмы о важных темах, вопросах, программных установках, о политике, которая вдохновляет подлинных художников. Они производят кашицу — киношный эквивалент детского питания Gerber, — и сами слепы к собственной пустоте. Они потакают идиотам, дуракам, непригодным, тогда как мир должен избавиться от этих бесполезных людей, не потакать им, а избавиться от них.
Она поднялась с кресла. Возможно, собиралась уйти. И тут дверь школьной уборной отворилась. Луиджи Латтуада, присутствовавший в качестве свидетеля, шагнул в класс, а следом за ним вошли Лоретта и Франклин. Ослепительная улыбка шефа была не такой тёплой, как обычно, ибо он знал, к какой именно группе «непригодных» она причислила бы его. Фэрчайлды не улыбались вовсе.
Глава двадцать вторая
Поскольку занятия отменили, мы с детьми собрались в павильоне с холодными бутылками кока-колы, хотя для такого баловства день был ещё слишком ранний. Двадцать четыре года назад кокаин из этого напитка исключили и заменили кофеином, но дети всех возрастов по-прежнему строили догадки, будто в рецепте всё ещё остаются следы наркотика.
— Если выпить достаточно бутылок быстро, одну за другой, — предостерёг Гарри, — скажем, сорок штук, тебя бы так раскочегарило...
— Или извергало бы, как Везувий, — сказала Гертруда.
Гарри стоял на своём.
— А если бы с тобой такое случилось всего два раза, ты бы на всю жизнь стала кокаиновым наркоманом, жалким торчком, которому один выход — только с моста.
— Лучше уж выпей эти сорок бутылок прямо на мосту, — сказала Гертруда.
— А зачем мне пить на мосту?
— Если выпьешь всё это дома, то по дороге к прыжку будешь каждые три минуты останавливаться пописать. До моста ты так и не доберёшься.
— Тогда я заберусь на крышу «Брэма» и нырну вниз головой на террасу.
Гертруда издала брезгливый звук.
— И кто это будет убирать? Никто из тех, кто здесь работает, не нанимался возиться с омерзительной кучей пропитанного мочой мальчишечьего желе.
— Чтобы уже покончить с этой темой, — сказала Изадора, — обещаю, что уберу останки сама. Для меня это будет честь и удовольствие.
— Чёрт, — сказал Гарри, — да я бы ни за что не стал прыгать с крыши и оставлять после себя такое безобразие. Я бы выпил эти сорок бутылок, сидя в Cadillac, а потом на скорости сто миль в час влетел бы в устой моста.
— Это, — спросила Гертруда, — тот самый мост, с которого ты собирался прыгнуть, если бы сумел до него дойти? — Она повернулась от брата ко мне. — Иногда мальчишки вообще ни малейшего смысла не имеют. Ты это замечала, Алида?
Мистер Симингтон нашёл нас в павильоне и сказал, что Лоретта и Франклин ждут меня в его кабинете и мне лучше поторопиться. Утренние события так меня расстроили, что по выражению лица мистера Симингтона и по его тону я не могла понять, что именно хотят сказать мне мои опекуны.
Пока я шла к дому и проходила через комнаты первого этажа, я перетасовывала свою колоду воспоминаний о недавнем происшествии, тревожась, не попадётся ли мне джокер — нечто такое, что я сделала и что можно было бы счесть вредным для детской души. В конце концов, что я знала о семьях, если у меня никогда не было
