собственной? Что я знала о традициях и общем опыте семьи Фэрчайлдов? Очень мало. Только поверхность. И всё же, пробыв там лишь неделю, я добилась увольнения мисс Блэкторн — по крайней мере, это могло выглядеть именно так. Да, Лоретта и Франклин участвовали в моей ловушке для учительницы, оставаясь вне поля зрения и подслушивая, но, оглядываясь назад, они могли счесть этот опыт унизительным.
Когда я пришла, дверь в кабинет была открыта, и я закрыла её за собой. Лоретта и Франклин стояли у окна, глядя в сады. Услышав дверь, они обернулись.
— С тобой всё в порядке, Алида? — спросила Лоретта.
— Да, мэм. Но мне жаль, что я доставила вам столько неудобств — из-за того, что мисс Блэкторн ушла и заменить её некем.
Помимо письменного стола, в комнате стояли диван с глубокими пуговичными утяжками, обитый тёмно-красной кожей, и два кресла с пуфами для ног. Лоретта похлопала по дивану, и я села. Она устроилась рядом и взяла одну из моих рук в перчатке. И вот тогда я подумала, что, пожалуй, всё будет хорошо.
Франклин присел на пуф.
— Алида, дорогая, я уже не раз ошибался, придавая университетским дипломам больше значения, чем следовало, но больше такой ошибки не совершу. Мы с Лореттой окончили школу. Никакого дальнейшего образования. Ни денег, ни времени на это не было. У Имоджин был диплом лучшего женского колледжа в Америке. Именно это и решило дело, поэтому её и наняли. Она окончила его с высшим отличием. Не покладая рук трудилась вместе с президентом Вильсоном, когда тот пытался создать Лигу Наций. Пошла работать в «Смарт сет», остроумный интеллектуальный журнал. После того как её родители разорились во время великой рецессии 1920–1921 годов, два года она жила без их содержания, а потом ей понадобилась работа с лучшей оплатой и льготами. Казалась скромной. Уверяла, что любит детей и чувствует потребность оберегать их невинность. Мы считали огромной удачей, что нашли её. — Он постучал костяшками по лбу, словно говоря, что тот деревянный, как голова у Пиноккио. — Ремесленники, люди, живущие своим мастерством, рабочие, зарабатывающие силой и тяжёлым трудом, фермеры, торговцы, секретарши — мне никогда не встречались те, кто отдал бы свой драгоценный здравый смысл на съедение какой-нибудь идеологии. Но, по моему опыту и по опыту Лоретты, есть особый сорт людей, для которых академический мир — не только престиж, но и блеск, трон власти. Они считают идеи важнее людей. Им нравится не поощрять молодые умы к самостоятельному мышлению, а шлифовать и обтачивать их, превращая в зеркальные отражения предрассудков и заблуждений учителя. Нам казалось, что мы уберегли наших малышей от подобных тлетворных влияний, но мы ошибались.
Лоретта мягко сжала мою руку.
— Поведение мисс Блэкторн было предательским. Но её разглагольствования о евгенике мало что значили для таких маленьких детей, как Иззи, Герти и Гарри. Я утешаю себя тем, что рано или поздно они всё равно стали бы воспринимать это серьёзнее, поняли бы, какое это зло, и пришли бы к нам. Как и большинство матерей, я думаю, что мои ягнята слишком умны, чтобы попасться на удочку какой-нибудь омерзительной шарлатанки. Но человеческое сердце бывает слишком лёгкой добычей для воплощённой тьмы. Хотя бы один из наших детей мог бы... мог быть потерян для нас навсегда, превращён этой сукой в машину ненависти.
— Нет, — сказала я. — Ни один из ваших. У каждого из них сильный ум. А когда они вместе — они в десять раз сильнее.
Она поднесла мою руку в перчатке к губам и поцеловала тыльную сторону ладони.
— Ты послана нам Богом, Алида.
— Я всего лишь я.
Она улыбнулась.
— Разве не это я только что сказала?
— Дети хорошо знают математику, — сказал Франклин. — Мы с Лореттой можем научить их применять эти знания к личным финансам и к ведению дела, если это когда-нибудь их заинтересует.
Лоретта сказала:
— Если окажется нужно, мы можем пригласить репетитора только по основам биологии и естественных наук.
— То, что мы сейчас предложим, — заверил меня Франклин, — именно предложение, и не более. Если ты скажешь нет, ничего не изменится. Ты впитываешь знания как губка. Дети любят учиться. У тебя за плечами суровый жизненный опыт, куда суровее, чем у большинства людей, — и ты не стала ненавистницей, как Имоджин Блэкторн. Как бы странно это ни казалось некоторым, мы считаем, что чем больше мы сможем учить их внутри семьи, тем лучше. Ты бы стала преподавать нашим утятам литературу, историю и граждановедение? Тебе бы это понравилось?
У меня всё оборвалось внутри. Каждый ребёнок живёт одновременно и в этом мире, и в другом — созданном его воображением. Когда детей связывает завет дружбы, их тайные миры сливаются в один. Хотя я была на пять лет старше старшей из детей Фэрчайлдов, они приняли меня в свою сокровенную вселенную. Впервые в жизни у меня появились друзья. Но если я стану их учительницей, останусь ли я для них той же, что сейчас, — той, кто разделяет с ними этот тайный мир? Не возникнет ли между нами дистанция? Не потеряю ли я то, что стало мне так дорого, всего через неделю?
Лоретта поняла моё молчание так полно, будто я выкрикнула вслух свою тревогу.
— Ничего не должно измениться, дорогая. Тебе не нужно быть строгой учительницей и мрачной блюстительницей дисциплины. Просто будь старшей сестрой, одной из них, избавь их от скуки обычного класса — делись книгами и мыслями, которые радовали и просвещали тебя. Пусть они открывают для себя историю такой, какой она была на самом деле. Помоги им найти правду жизни, правду в море лжи. А дальше — уже их выбор.
Так вышло, что меньше чем за неделю в «Брэме» я стала не только членом клуба Клайда Томбо, но и старшей сестрой, отвечающей за образование моих брата и сестёр. Я много читала — не только художественную литературу, но и книги по истории и науке, — и запоминала всё прочитанное слово в слово. К своему удивлению, я обнаружила в себе не столько учительницу, сколько увлечённого проводника, устраивающего полные приключений экскурсии в экзотические края, вглубь джунглей странного знания, через таинственные моря возможностей. Мы с учениками радовались нашим занятиям, вместе переживали чудеса Земли, изучали бесчисленные формы жизни, которые взрастила эта планета, искали понимание человеческого удела в том виде, в каком его представляет
