лучшая литература. В течение следующих двух месяцев между мной и ими не возникло той дистанции, которой я боялась. Напротив, казалось, что наши узы крепнут с каждым днём.
Осень 1930 года выдалась мягкой даже для Южной Калифорнии. В начале ноября розовые кусты цвели так же щедро, как и летом. Колибри задержались до середины месяца, прежде чем отправиться в перелёт. Начиная с последнего вторника месяца служанкам и мистеру Райнхардту дали шесть выходных по случаю Дня благодарения. Вместе с ними ушла и ласковая погода. В среду с северо-запада по небу прокатилась серая волна. День потускнел. Воздух стал прохладным, поднялся ветерок, и пальмовые ветви зазвучали так, словно по малым барабанам легко водили проволочными венчиками.
День благодарения в «Брэме» объединял всех, кто жил в поместье. Франклин, Лоретта, Симингтоны и шеф Латтуада начали приготовления в ту среду, все занятые на кухне, и каждый из четырёх кулинаров-любителей следовал указаниям профессионала. На следующий день им предстояло работать почти так же много, и за ужином все они сядут за стол вместе с детьми и со мной — нас будет девять и ещё одна немецкая овчарка, которая станет с надеждой рыскать по комнате.
Эта традиция лишь подтвердила мою догадку: ни у Франклина, ни у Лоретты не было иной семьи, кроме той, которую они создали сами. В ту ночь, когда мы с братом и сёстрами поднялись по потайной лестнице на крышу и собрались у обелиска, Изадора дала понять, что в прошлом её родителей были трагедии, о которых ей не пристало говорить. Они сами тебе всё расскажут, когда придёт время, когда ты обживёшься и со всей этой юридической чепухой будет покончено.
Поэтому в среду днём, пока взрослые были на кухне, я не знала, чем себя занять. Живая беседа и время от времени вспыхивавший смех наводили на мысль, что для правильной работы кулинарной команды требуется лёгкая смазка вином. В других местах дома каждый из детей был занят каким-то своим одиночным делом.
Я надела жакет, который придумала для меня Марджори Холлингсуорт Мерримен, и вышла погулять по садам.
Глава двадцать третья
Мне трудно передать то упоительное чувство свободы, которым я была проникнута в те первые дни в Брэмли-Холле. Не было Капитана Фарнама, которому следовало повиноваться. Не было представлений, на которые нужно было успевать. Не было зевак, чьи взгляды, полные отвращения, пронзали так же жестоко, как булавки, которыми прикалывают к дощечке для образцов экзотическое насекомое. Тягостные стороны жизни лежали на моих маленьких плечах так легко, что временами мне казалось, будто я плыву по комнатам и коридорам дома, по садовым дорожкам, а ноги мои не вполне касаются поверхности, по которой я иду. Мне никогда не требовалось больше трёх часов сна, и несколько раз я просыпалась в своей тёмной спальне с убеждением, что освободилась от тела и от всех забот, что я — разум внутри души, не в этом мире и не в следующем, а в каком-то измерении между жизнями. Эта иллюзия длилась меньше минуты, пока я не вынуждена была признать, что матрас и постельные принадлежности по-прежнему коконом окутывают меня; и хотя это ощущение было и тревожным, и восхитительным, второго в нём всегда было гораздо больше, чем первого.
Днём накануне Дня благодарения, под затянутым тучами небом, я отправилась гулять по садам. К тому времени я уже знала эти акры и все их приманки так, словно родилась внутри ограды поместья. И всё же, оставаясь одна, я обходила сады неторопливо, потому что каждый уголок был ничуть не менее прекрасен оттого, что стал знакомым, и всегда находились какие-нибудь мелочи, которые, если и не были для меня новыми, то при новом открытии казались новыми и очаровательными. В сером свете укрытого облаками солнца последние розы сезона всё ещё пышно цвели, лепесток к лепестку, — одни цветы были красными, другие кораллово-розовыми, третьи — бледно-оранжевыми, как персики. Несмотря на намерение не спешить, я поймала себя на том, что прохожу мимо роз, даже не останавливаясь, чтобы полюбоваться ими. Я свернула на развилке на дорожку, которая вела за павильон, к лужайке площадью в акр, ухоженной для игр и собачьих забав. В памяти я услышала голос Хармони: Будь начеку, Алида. Жизнь — великий дар, любовь и милосердие составляют его обетование, но будь начеку.
За широкой лужайкой стояла рощица из пяти больших, прекрасно сформированных деревьев Metrosideros excelsa, которые, по словам мистера Райнхардта, обычно называют новозеландскими рождественскими деревьями. Их ветви венчали пышные пучки алых цветов — зрелище поразительное и сейчас, а в солнечном свете ещё более захватывающее. Будь начеку. Я не знала, чего именно мне остерегаться, но чувствовала, что излишняя осторожность не должна заставить меня медлить. Лужайку следовало подстричь после праздника. Дрожавшая на ветру трава плескалась у моих ног, словно я шла по воде.
Кроны деревьев были широки, ветви густо покрыты листвой, и потому земля в рощице почти сплошь лежала под ковром тьмы. Тот немногий пепельный свет, что просеивался между большими стволами, не рассеивался дальше естественной подстилки, на которую ложился. Дав глазам привыкнуть к сумраку, я осторожно двинулась вперёд. Под ногами хрустели сухие листья, а ветерок мягко шуршал в самых верхних ветвях. Я не знала, что привело меня сюда, но знала, что пришла не без цели. Иногда во сне мы, сами не понимая почему, вынуждены идти через лабиринт незнакомых комнат или углубляться в зловещий пейзаж, пока внезапная встреча не встряхнёт нас и не разбудит; потом мы садимся на постели, обливаясь потом, и уже не можем вспомнить, какая именно угроза нас напугала. Это было похоже на явную, бодрствующую версию такого сна. Я перестала топтать листья, и ветер, казалось, тоже стих. В тишине я вглядывалась в полумрак, склоняя голову то влево, то вправо. Едва уловимый звук различался не столько по громкости, сколько по быстрому ритму. И всё же не могу с уверенностью сказать, что источник его привело меня отыскать ухо. Как ни странно это прозвучит, мне показалось, что вело меня сердце: меня вдруг захлестнуло предчувствие надвигающейся утраты, жалость и скорбь, и они неотложно потащили меня сквозь сумрак, пока я не увидела на чёрной земле пятно тьмы чуть более светлой. Опустившись на колени, я поняла, что ритмичный звук — это собачье тяжёлое дыхание. Когда я положила руку ему на бок, я поняла, что это наш Рафаэль. Сердце у него бешено колотилось, а дыхание было коротким, поверхностным.
