другой, мимо фонтана с дельфинами, вокруг маленького амфитеатра в кольце пальм, где по дням рождения дети смотрели выступления артистов — фокусников, жонглёров, клоунов, — и оттуда прямо через живой лабиринт. Когда мы проходили мимо бунгало со школьной комнатой, я вспомнила мисс Блэкторн такой, какой увидела её в тот первый день, когда пришла в Брэмли-Холл. По позвоночнику сбежал лёгкий холодок. Учительницу уволили больше двух месяцев назад. Возможно, она была способна на такую неугасимую ненависть, которую не смогло бы ослабить и время. Однако к Рафаэлю она проявляла столько привязанности, что я не могла всерьёз приписать ей попытку его убить. Её роль отравительницы почти наверняка ограничивалась ядом идеологии, который она надеялась ввести в умы детей.
Мы миновали бунгало и продолжили путь к юго-западной оконечности поместья. В углу, где западная стена усадьбы сходилась с южной, стояла статуя У. К. Филдса, изготовленная для одного из его кинофильмов. Он подарил её Франклину и Лоретте, потому что они были в числе тех, кто поддержал его бродвейский хит «Поппи», который позднее Paramount экранизировала как «Салли из опилок». Филдс поставил условие, чтобы статую установили в отдалённом углу усадьбы. «Поставьте это священное изваяние», — настаивал он, — «туда, где на него не наткнётся какой-нибудь случайный пьянчужка и не сочтёт забавным опорожнить при нём свой мочевой пузырь. Найдите для него тихий угол, где, быть может, на него наткнётся странствующий монах, пылко ищущий смысл жизни, и при одном взгляде на него разобьётся, как хрустальный кубок». Статуя стояла на пьедестале из чёрного гранита, окружённом широкой известняковой площадкой, на которой эти слова и были высечены.
Рафаэль остановился перед статуей и уставился на большой кусок сырого мяса, лежавший на известняке слева от великого комика. Красное мясо. Возможно, говядина. Хороший кусок. Стейк. Кто-то знал, что в доме живёт собака. Опасаясь столкновения с немецкой овчаркой, отравитель, скорее всего, даже не входил на территорию, а просто перебросил приманку через верх стены. Стейка там было фунт или больше, достаточно, чтобы запах привлёк намеченную жертву.
Но зачем? Поместье занимало целый мыс, возвышавшийся над гораздо более низкой местностью, и поблизости не было соседей, которых мог бы раздражать вой полудюжины гончих, даже если бы семья Фэрчайлдов вдруг захотела держать у себя такую свору. Рафаэль, не будучи лающим псом и единственный в своём роде в «Брэме», не мог сделать ничего такого, что побудило бы кого-то его убить.
Я оторвала огромный лист от стоявшей рядом Gunnera manicata, подхватила им приманку и понесла к дому, а Рафаэль шёл следом почти вплотную. В мясе были сделаны надрезы, и в образовавшиеся кармашки были вставлены овальные таблетки, меньше подсолнечных семечек. Я насчитала пять штук в куске говядины весом примерно в четыре унции.
Дети по-прежнему были заняты своими делами в дальних комнатах, а взрослые находились на кухне, где я их и оставила. Я не стала класть отравленное мясо на столешницу, а держала его обеими руками на большом мягком листе с колючими краями, показывая для осмотра.
— Похоже, кто-то хотел отравить нашего Рафаэля. Я нашла это на площадке возле статуи мистера Филдса.
Если кто-то и отнёсся к моим словам с сомнением, то удержаться при своём мнении не смог, как только рассмотрел приманку вблизи.
— Похоже, эти маленькие бурые таблетки — одна из разновидностей крысиного яда, — сказал мистер Симингтон, — хотя не та, которой когда-либо пользовался мистер Райнхардт.
Франклин с отвращением поморщился при виде зловонного мяса.
— Чтобы приманить собаку, мерзавец, стоящий за этим, перебросил бы через стену не один кусок. Возможно, Рафаэль уже съел остальные.
Овчарка сидела насторожённо в ближайшем углу, а кончик его густого хвоста помахивал так, словно он ожидал угощения.
Я поспешила рассеять страх Франклина.
— Там было ещё три куска. Я перебросила их обратно через стену. С той стороны одни заросли. Если их кто и съест, так это койот, а значит, просто не будет убито и съедено множество маленьких кроликов.
Лоретта посмотрела на меня недоверчиво, возможно потому, что на меня было не похоже с такой лёгкостью оправдывать убийство даже койота, но вслух ничего не сказала.
Все сошлись на том, что перед нами возникла загадка, что нам необходимо найти отравителя и понять его мотив, и что, пока эта загадка не будет разгадана, Рафаэля нельзя выпускать наружу иначе как на поводке. Дальнейшее обсуждение пришлось отложить. У всех на кухне оставались незавершённые дела. Сегодняшние приготовления нужно было довести до конца, ведь завтра ещё многое предстояло сделать.
— Настоящее пиршество в День благодарения, — сказал шеф Латтуада, — это в равной мере и акт славного творения, и акт чудовищного потребления. Я не позволю, чтобы моя репутация чревоугодника пострадала лишь потому, что я, будучи шефом, не накрыл стол так, чтобы стало возможно по-настоящему грубо обожраться. Здесь на кону моя гордость.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Я слушала, как Рафаэль тихонько похрапывает. Будучи справедливым псом во всём, он не выделял ни меня, ни кого-либо из детей, когда одаривал нас своим присутствием ночью. Если в понедельник он спал рядом с Гертрудой, то вторник, среду и четверг посвящал остальным, прежде чем в пятницу снова вернуться к ней. Во вторник он спал рядом со мной, и всё же в среду оказался здесь опять. Полагаю, так он хотел выразить благодарность за спасение от яда. Я бы не удивилась, если бы он теперь ночевал по два раза у каждого из детей, прежде чем вновь вернуться ко мне.
Вопрос о том, кто пытался отравить Рафаэля, мог бы не дать мне уснуть всю ночь, если бы не то обстоятельство, что восстановление овчарки, уже стоявшей на пороге смерти, оставалось ещё более великой загадкой и потому лишало сна сильнее. Событие в рощице деревьев наполняло меня изумлением и смутным ожиданием неких откровений. Но оно же порождало тревогу, страх перед неизвестным. Когда я наконец заснула, обычные звуки большого дома, оседающего в ночи, не раз будили меня. Всякий раз я садилась на постели в лёгкой тревоге, затаив дыхание. В каждом углу лунной комнаты стояли чёрные тени, и нетрудно было вообразить, что одна из них — не просто тень. Каждый раз я протягивала руку в темноту, чтобы коснуться Рафаэля. Я ждала, что обнаружу, что его там никогда и не было — или, что ещё хуже, он мёртв. Но стоило мне положить ладонь ему на бок, я чувствовала, как его грудь медленно и
