ровно поднимается и опускается. В конце концов всякая надежда ещё поспать в эту ночь исчезла.
Нашла ли я здесь, в «Брэме», своё место в мире, или же мне было суждено ничему не принадлежать по-настоящему? Если у меня действительно развивается способность обнимать умирающее существо и возвращать ему здоровье, то придётся признать: я и уродец, и феномен одновременно. Стоит мне раскрыться полностью — и люди будут и ужасаться, и зачаровываться мной. Никто на свете уже не сможет подарить мне ту нормальность, по которой я так томлюсь. Любая несчастная душа, которая одновременно и уродец, и чудотворец, навеки останется диковиной для чужих глаз. Куда бы я ни пошла, везде будет сцена. Что бы я ни делала, всё станет представлением. Мир возможен лишь в уединении. Когда-то я, возможно, согласилась бы на такую жизнь, живя только книгами. Мне всегда были нужны люди. В прежней моей жизни персонажи, существовавшие лишь на бумаге, давали мне опыт и достаточное товарищество, потому что только они у меня и были. Но теперь, когда я узнала человеческую доброту, когда меня тепло приняли как друга, когда мне стали дарить любящее прикосновение, любящую улыбку, одной лишь книжной жизни мне было уже недостаточно.
Лежа в постели, я всё думала о «Повести о двух городах», главным образом о её вдохновляющей последней главе. Сидни Картон, выдавая себя за Чарльза Дарнея, идёт на гильотину вместо другого человека, потому что любовь всей его жизни — жена Дарнея. Я гадала, до какой степени Диккенса мог вдохновить стих из Евангелия от Иоанна, 15:13. И гадала, почему мне вообще пришло в голову об этом гадать.
Рафаэль проснулся с восходом солнца, зевнул и бухнул хвостом по матрасу. К тому времени я решила, что то, что произошло в роще Metrosideros, останется нашей тайной. Если когда-нибудь кто-то в моей новой семье тяжело заболеет, а врачи не смогут помочь, тогда я и выясню, было ли с собакой то, чем это казалось, и узнаю, остался ли при мне тот дар, которым я когда-то обладала. Обычные простуды, простой грипп и прочие мелкие перебои со здоровьем и дальше должны были оставаться во власти целительной силы Природы. Это решение было единственным, что оставляло мне хоть какое-то подобие нормальной жизни, но, приняв его, я уже знала: однажды меня может истерзать сожаление. Поэтому каждую ночь, начиная с Дня благодарения 1930 года, моя молитва перед сном состоит всего из трёх слов: «Боже, прости меня».
Глава двадцать четвёртая
Мой первый День благодарения оказался всем, на что я надеялась, и даже больше, а веселье началось уже в восемь часов утра. За завтраком нам объявили, что где-то в доме спрятана керамическая индейка размером с молочную бутылку. Девять подсказок к её местонахождению были вложены в девять пронумерованных конвертов. Если бы мы, члены клуба Клайда Томбо, сумели найти птицу к двум часам, то 14 декабря ужинали бы вместе с Лореттой и Франклином и их четырьмя гостями — Стэном Лорелом, Оливером Харди и их жёнами. Знаменитые короткометражки этого прославленного комического дуэта — среди них «От супа до орехов», «Прекрасный день» и недавняя «Ещё одна славная передряга» — уже сделали их знаменитыми. Лорел и Харди! Что за чудесный ужин нас ожидал! Жёны комиков, Лоис и Миртл, предложили это состязание; мистер Симингтон выбрал место, где спрятали приз; Лоретта и Франклин придумали подсказки. Шеф Латтуада, который в другой жизни вполне мог бы стать недурным комиком, предложил утешительный приз на случай, если мы не найдём индейку. Проиграв, мы не встретились бы с Лорелом и Харди. Мы ужинали бы одни, а потом нас вывели бы на крышу, где мы стояли бы в темноте и махали вслед уезжающим гостям, пока шеф играл бы на окарине «So Long, It’s Been Good to Know You».
Эти дьявольские взрослые, разумеется, прекрасно знали, как устроить испытание так, чтобы состязательный пыл детей вспыхнул с утроенной силой. Мы были восхищённо возмущены тем, что нам дали срок только до двух часов и что утешительный приз оказался таким несправедливым. Если начать охоту на индейку позволят лишь после того, как мы очистим тарелки, — что ж, мы проглотим еду как невоспитанные дикари. Нам велели открывать только по одному конверту каждые полчаса, а это означало, что последнюю подсказку мы увидим не раньше половины первого. Это, конечно, было до того типично — типично! — для тех правил, которые взрослые придумывают, чтобы всё вышло по-их, а в данном случае — чтобы нас унизить. Мы вихрем ринулись в библиотеку, где в знак бунта против несправедливости правил разодрали все девять конвертов разом. В тех, что были под номерами со второго по девятый, лежали только чистые листки. В первом же оказалась подсказка не к местонахождению керамической индейки, а к тому месту, где был спрятан настоящий конверт номер два. Простых слов недостаточно, чтобы передать тот восхитительный приступ ярости, который вызвало у нас это бесстыдное вероломство. Нам понадобилось тридцать шесть минут, чтобы отыскать второй конверт, засунутый между поленьями в камине гостиной, и в нём оказалась лишь загадочная двадцатисловная подсказка к тому, где спрятан третий.
— Когда я вырасту и у меня будут дети, я никогда не стану так жестоко подвергать их душевным потрясениям, — сказала Изадора.
Я поклялась себе, что тоже не превращусь в несправедливого взрослого.
— На следующий день рождения я не соглашусь, чтобы мне исполнилось восемнадцать. Я потребую, чтобы мне исполнилось шестнадцать, и с этого места начну двигаться обратно.
— Если уж нам непременно надо платить за ужин с Лорелом и Харди, — сказала Гертруда, — почему бы родителям просто не отлупить нас палками? Эти поиски хорошо не кончатся. Они уже идут скверно. Я вся на нервах. Было бы куда человечнее просто отлупить нас палками и потом пустить на ужин.
Изадора в отчаянии всплеснула руками.
— Если бы всё было так просто. Мама с папой не из тех, кто лупит людей палками.
— Мало ли, — сказал Гарри. — Кайзер Вильгельм тоже вроде казался вполне приличным человеком, другом всем и каждому. А потом немцы потопили «Лузитанию», утонуло тысяча двести человек, и не успеешь оглянуться — уже мировая война и десять миллионов убитых. Так что в конце концов он всё-таки оказался из тех, кто мог бы отлупить тебя палкой, и даже похуже.
— Кто вообще говорил, что кайзер был приличным человеком? Идиоты, — заявила Изадора. —
