где лежат пациенты, нет камер наблюдения.
Спенсер этого не знал, и его амиго тоже, и Бобби совершил ошибку, улыбнувшись с облегчением.
Заметив улыбку боковым зрением, Бритта резко повернулась к Бобби.
— Вам смешно, мистер Шэм.
— Нет, мэм.
— И вы дерзко это отрицаете?
— Это просто у меня лицо такое. Оно иногда играет со мной шутки.
Бритта Хернишен долго и молча смотрела на него, а потом сказала:
— Однако камеры есть в вестибюле и на парковке.
Никто из них не осмелился ничего ответить, и Спенсер постарался даже не думать.
— Вас видели: вы везли в инвалидном кресле некоего человека. На нём были тёмные очки и шляпа мистера Трумена...
— Трудав, — сказал Спенсер.
— «Тру лав», настоящая любовь? И какое отношение эти слова имеют к нашему разговору?
— Трудав. Это моя фамилия. Я просто вас поправил, — сказал Спенсер. Едва произнеся слово «поправил», он уже глубоко пожалел, что поставил себя в столь опасное положение.
Бритта посмотрела на него так, словно он был чем-то, что собака оставила на тротуаре.
— Понимаю. Тогда позвольте спросить: ваша мать воспитывала вас в убеждении, что перебивать старших допустимо?
— Моя мать бросила меня, чтобы найти себя. Теперь она живёт в Новом Орлеане под именем Констанина де Форней — именно ею она была в одной из прошлых жизней. Я о ней ничего не слышу, вероятно, потому, что у Констанины детей никогда не было и она не знает, как обращаться с сыном.
— Как любопытно. Вам никогда не приходило в голову, мистер Трумен, почему она пошла на такие крайности, чтобы вырваться из среды, частью которой были и вы?
— Я много об этом думал.
— Зная вас так, как знаю, я полагаю, что все эти размышления так и не привели вас ни к какому выводу. Могу я продолжить то, что говорила? Устроит ли вас такой порядок вещей?
— Да, мэм.
Бритта сказала:
— Человека в инвалидном кресле по видеозаписи опознать не удалось, но он обмяк так, словно был совершенно мёртв.
— А, его, — сказала Ребекка. — Это был Ральф Осмонд. Он приехал в больницу навестить больного друга. Мы подвезли его домой.
— Как это любезно с вашей стороны. Можете ли вы представить, каким образом он мог добраться туда, в больницу?
Спенсер понял, что отвечать следовало Бобби, но только после того, как уже сказал:
— Его привезла жена, а потом уехала домой ждать его звонка, но у неё началась жуткая мигрень.
Бритта смотрела на Спенсера почти так же долго, как до этого молча смотрела на Бобби, когда тот сказал, что его лицо играет с ним шутки.
Потом она спросила:
— Вы уверены, что жена мистера Осмонда не сбежала в Новый Орлеан, чтобы жить как одна из своих прошлых инкарнаций?
Амиго вновь погрузились в остекленелое молчание.
— Камеры на парковке не захватывали тот автомобиль, в который усадили этого вашего Ральфа, — сказала Бритта.
Спенсер знал уже достаточно, чтобы не улыбаться.
— Полиция — при её уровне ей не то что расследования вести, ей бы даже регулировщиками на переходе не работать — утверждает, что врачи, возможно, ошиблись с диагнозом моего сына. Возможно, он жив и просто куда-то ушёл в состоянии фуги.
— Такое бывает, — заверил её Бобби.
Бритта пригвоздила его своим взглядом-шпилькой.
— Мне сообщили, что в случае пропажи человека я обязана ждать сорок восемь часов. И только если Эрнест по-прежнему будет числиться пропавшим, тогда они начнут поиски.
— Ну, может быть, Ребекка, Спенсер и я могли бы его поискать.
— Будьте добры, просветите меня, каким образом вы собираетесь это делать, мистер Шэм.
— Ну, знаете, мы могли бы поездить по городу, посмотреть, не бродит ли он где-нибудь. Нам ведь тоже не всё равно. Мы для того и проделали весь этот путь — чтобы увидеться с ним.
— Поездить по городу.
— Да, мэм.
Она приподняла подбородок, словно так ей было удобнее смотреть на него сверху вниз.
— В тех книгах, которые вы написали и желали бы именовать «романами», события, которые вы, полагаю, называете «сюжетом», столь же перезрелы, как и нынешняя ситуация. Не так ли?
— Ну, может быть, в каком-то смысле, не знаю.
— Следовательно, надо полагать, рассматривая эту нелепую ситуацию, вы пускаете слюни от возбуждения при мысли о возможности сделать из неё так называемый роман.
— Когда меня захватывает идея романа, я, вообще-то, не пускаю слюни.
— Надо думать, вам виднее. И всё же, набравшись стойкости прочесть кое-что из вами написанного, я хочу задать вам вопрос — если вы не возражаете.
— Не возражаю.
— Мне не нужен поспешный ответ. Я хочу, чтобы вы ушли и обдумали это так глубоко, как только вообще способны думать. Я полагаю, любой ваш ответ будет захватывающе интересен, но самым показательным, несомненно, станет тот, ради которого вы надорвёте весь свой ум. Что такое литература? Вы понимаете вопрос?
— Вы хотите знать, что такое литература.
— О, я знаю, что это такое. Мне интересно, что вы ею считаете. Вот это было бы для меня по-настоящему любопытно.
— Я к вам ещё вернусь, — сказал Бобби.
— И ещё одно. Это относится ко всем троим. Если вы забрали тело Эрнеста — моего дорогого мальчика, плод моего чрева — чтобы использовать его в каком-нибудь сатанинском ритуале или предать христианскому погребению, в любом из этих случаев я уничтожу вас всех.
— Да, мэм.
Она встретилась взглядом с каждым по очереди. Когда настал черёд Спенсера, он ждал, что превратится в лёд или в камень, но всё же пережил этот взгляд.
— А теперь, хотя вашему племени, вероятно, и непостижимо, зачем кому-то понадобилось бы получать образование, — сказала Бритта, — в колледже идут летние занятия. Мне выпало приводить эти глупые юные умы в состояние чуть менее абсурдное, чем то, в котором они пребывают сейчас. Помните моё предупреждение и ведите себя соответственно.
Когда Бритта пошла прочь, её пелерина взметнулась, как крылья летучей мыши, хотя день стоял безветренный.
— Как Эрни умудрился вырасти таким хорошим? — спросила Ребекка.
— Доброта была лучшим оружием, какое у него было, — сказал Бобби.
Спенсер взглянул на небо. Когда они вышли из закусочной, оно было ясным и солнечным. После встречи с Бриттой ему уже чудилось, будто над горизонтом вот-вот вздуется прилив тёмных
