только появятся новости, Лоретта позвонит и сообщит.
— Нет, нет, — возразила я. — Пожалуйста. Вы не понимаете. И у вас нет причин понимать. Но есть кое-что, что нужно сделать, кое-что, что могу сделать я. Я не знаю как. Не знаю почему. Но могу.
Женщина была вне себя. Она знала детей с пелёнок. У неё и Джулиана детей не было. Она любила детей Фэрчайлдов не меньше, чем если бы это были дети горячо любимой сестры, а может, и как собственных. Её сжимали страх и горе, но даже будь она спокойна и рассуждай ясно, всё равно не нашлось бы причины, по которой она должна была бы понять, что именно я говорю.
Я подумала об Анне Мэй. С тех пор, как её брат замыслил разрушить моё счастье, прошло уже много лет. Мы с ней стали подругами. Все раны затянулись. Но именно она почувствовала бы себя обязанной помочь мне, и её не пришлось бы убеждать, что в моих словах есть смысл.
— Где Анна Мэй? — спросила я. — Мне нужно найти Анну Мэй.
Миссис Симингтон решила, что Анна Мэй, должно быть, в прачечной, и я поспешила через библиотеку, а милая женщина, сбитая с толку, семенила за мной. Выйдя в главный коридор первого этажа, я услышала голоса. Я посмотрела налево и увидела, что мистер Симингтон разговаривает в вестибюле с Линетт Роллинс. День стоял прохладный, и поверх форменного платья на Линетт было пальто. На работу она всегда являлась вовремя, значит, сейчас не приходила, а, наоборот, куда-то уезжала.
Интуиция подсказала мне, что именно Линетт, а не Анна Мэй, — моя лучшая надежда вовремя добраться до Герти. Я окликнула её, бегом мчась по длинному коридору. Подбежав, я увидела слёзы у неё в глазах и на ресницах. Она дрожащими пальцами выуживала из сумочки ключи от машины. Я спросила, куда она едет, и она ответила:
— Не могу сосредоточиться на работе. Как тут можно? После всего этого я не в силах оставаться здесь. Мне нужно быть там, в больнице.
Я попросила взять меня с собой. Водить машину я так и не научилась. Никогда не видела в этом нужды. А теперь чувствовала себя брошенной, беспомощной.
— Бери пальто, Аддиэл. Скорее.
Пальто мне было ни к чему. Мне нужно было только одно — ехать. Я распахнула парадную дверь и поспешила вниз по ступеням портика. Стоянка для служащих находилась у начала круговой подъездной аллеи, на широкой боковой площадке, скрытой за высоким живым забором. Мы одновременно добежали до её купе DeSoto 1930 года. Когда она завела двигатель, то сказала:
— Не думаю, что смогу пройти через это ещё раз. Правда не смогу. Лучше бы это была я.
Машина была маленькая, в салоне — тесно. Линетт вела быстро, но уверенно, хотя временами держала руль одной рукой, а другой вытирала глаза рукавом пальто. Больница находилась в Западном Лос-Анджелесе, и от «Брэма» туда было не меньше получаса езды — если только не вдавить педаль до отказа. Я спросила, нельзя ли ехать быстрее. Она прибавила скорость, хотя и сказала:
— Я хочу туда, но не для того, чтобы проститься. Господи, если всё к тому идёт, тогда лучше бы я приехала слишком поздно для прощания. Держать её за руку, когда она будет уходить… ужас этого… У меня не хватит на такое мужества.
Дрожь в её голосе и нота отчаяния, уже почти переходившая в безысходность, подсказывали: её мучит не только то, что может случиться сейчас, но и то, что случилось когда-то давно.
Быть может, это следствие того, что я прочла сотни романов и движима ненормальной любознательностью, но если что-то задевает моё внимание, я не умею его подавить. Потребность Линетт рассказать была не меньше моей потребности узнать. Я спросила, чью руку она держала, когда пришла смерть.
После недолгого колебания она указала на сумочку, стоявшую между нами на сиденье.
— Фотографии. В прозрачных кармашках моего бумажника.
В бумажнике лежали шесть снимков ямчатощёкой девочки лет десяти. Её прелестная улыбка, которая в жизни наверняка всех очаровывала, в памяти могла опустошить душу.
— Её звали Элизабет, — дрожащим голосом сказала Линетт. — Но она хотела, чтобы её звали Либби. Отец у неё был никудышный, ушёл от нас, когда Либби было три года, зато она… она была самым лучшим существом на свете. В Либби не было ни капли злости, ни одного каприза, ни одной надутой губы. Она всегда держалась бодро. У неё было крепкое чувство собственного «я», как у Гертруды. Но, как и Герти, она прекрасно понимала себя и умела быть такой смешной. Упрямства в ней не было совсем. Мне было семнадцать, когда я родила свою девочку, и… и только двадцать семь, когда она меня покинула. Это был 1918 год. Сколько тебе тогда было, Адди?
— Четыре, — сказала я.
— Значит, ты почти ничего не помнишь. Миллион наших мужчин воевал в Европе. Мясо, пшеницу и сахар выдавали по карточкам. Для женщин было полно работы — той самой, которую раньше делали мужчины, пока не уехали за океан. Мы с Либби, как и многие другие, приспособились. Жизнь была нелёгкой, но не тяжёлой. Мы были друг у друга. Мы были счастливы. А потом пришёл сентябрь.
Той осенью я была слишком мала, чтобы понимать события большого мира. Даже тогда я уже жила в аттракционе уродцев, сидела в своей клетушке на показ, хотя ещё не была главной звездой. Я была слишком мала, чтобы понять, почему карнавальный сезон закончился на месяц раньше срока. О кризисе я прочла уже потом. Страну опустошила испанка, от которой не существовало лекарства. Заболел каждый четвёртый. Многие тысячи взрослых и детей умерли.
— Мою Либби зараза ударила тяжело, и её поместили в гриппозное отделение, где лежало ещё больше дюжины детей. Будь ей восемнадцать, окажись она во взрослом отделении, правила изоляции не позволили бы мне её навещать. Но в больнице тогда остро не хватало медсестёр, многих тоже свалила инфлюэнца. Дети часто переносили болезнь тяжелее взрослых и требовали большего ухода, поэтому всякому, кто соглашался рискнуть и как следует ухаживать за близким, делали исключение из правил, если считали его способным на это.
Я смогла заговорить только шёпотом:
— И вы были с ней, когда…
— Да. Я не могла быть нигде больше.
Столько лет спустя, мчась к Герти Фэрчайлд, Линетт словно заново проживала величайшую трагедию своей жизни.
—
