Столько лет прошло. Шестнадцать. А кажется — вчера. Кажется — сегодня. Герти лежит не в той больнице, где лежала Либби. Будь это та самая, не знаю, смогла бы я вообще на это решиться. Герти мне как племянница. Нет. Даже больше, чем племянница. И я не знаю, как это сказать иначе, кроме как… Боже, я люблю её. Я их всех так люблю. Я пошла сюда работать, когда Иззи было три года, а Герти была ещё младенцем, потому что знала: другого ребёнка у меня не будет, я не решусь ещё раз рискнуть… такой потерей, такой болью. После смерти Либби мне хотелось умереть. Я перебирала все способы… уйти отсюда. Но если за этим миром есть другой, она там будет, и, может быть, если лишаешь себя жизни сам, в следующий мир уже не попадаешь. А я однажды хочу увидеть её снова.
— Увидите, — сказала я так, словно хоть что-то в этом знала. Но что ещё я могла сказать? — Увидите.
— И потому, раз уж я не смогла уйти, — продолжала Линетт, — мне захотелось быть рядом с детьми, помогать им расти и расцветать, чем только смогу. Две маленькие девочки, а потом Гарри. Все эти годы здесь было так хорошо. Так спокойно. Так спокойно здесь, в «Брэме». Укрытие от… от всего. И к концу этого года всё стало бы ещё лучше. Но, как говорит Хармони…
Я закончила за неё:
— Не теряй бдительности.
Она свернула на подъездную дорогу к больнице и была вынуждена сбросить скорость из-за машин, водители которых спешили не так отчаянно, как мы.
— Лучше — к концу года? — спросила я.
Она рассказала, что Симингтоны недавно решили: пора уходить на покой в маленький домик, который у них есть в Сан-Клементе. Франклин и Лоретта полагали, что Линетт, с её двухгодичным образованием по бухгалтерии и опытом успешного управления маленьким отелем ещё при жизни Либби, сможет стать управляющей «Брэма» и нанять новых домоправительниц взамен неё и Виктории. Она должна была переселиться в поместье, в квартиру, которую сейчас занимали Симингтоны. Ничего на свете она так не хотела, как оказаться полностью в объятиях «Брэма» и семьи Фэрчайлдов.
— Так почему же я… почему за все эти годы я не поняла, что, если любишь их и теряешь, уже к чёрту не важно, свои это дети или чужие? Почему не поняла, что, если любишь так сильно, тебя всё равно разрывает в клочья?
Пока она искала место на переполненной стоянке, я сказала:
— Почему? Может быть, потому, что тогда вы никогда не взялись бы за эту работу, которой так хотели. Может быть, так и не перестали бы думать обо всех способах уйти из жизни. Вы хотели жить. Ради Либби. Иногда, чтобы жить дальше, нам приходится укутаться в маленький самообман — пока однажды он нам больше не понадобится.
Она въехала на свободное место и заглушила двигатель.
— Аддиэл, я не хочу туда идти.
— Пойдёшь. Пошли. Пошли.
Вместе мы поспешили через стоянку. Низкое зимнее небо было сплошь белым от горизонта до горизонта, слепым, как глаз какого-нибудь безжалостного каменного бога, которому в последний раз поклонялись пять тысяч лет назад. С тех пор, как мы выехали из Брэмли-Холла, стало ещё холоднее.
Когда мы вошли в больничный вестибюль, Линетт взяла мою руку в перчатке и крепко держала её, пока мы узнавали у женщины за справочным столом номер палаты Герти. Она не отпускала мою руку всю дорогу до третьего этажа и разжала пальцы только тогда, когда мы вышли из лифта. Я думала, сейчас она остановится. Но она не отстала от меня и пошла рядом по главному коридору, читая номера палат.
Из палаты 332 вышел Франклин — с лицом таким страшным, словно он заглянул в Бездну, а Бездна заглянула в него. Кажется, он не сразу нас узнал. Голос его был измучен, точно он ненавидел не только слова, которые произносил, но и самого себя за то, что их произносит.
— Ничего нельзя сделать. Всё кончено.
Глава тридцать первая
Герти не любила просить о помощи. Когда она была ещё малышкой и училась одеваться сама, ей не хотелось, чтобы ей показывали, какой башмачок левый, а какой правый. Из утра в утро она возилась с обувью, пока не поняла, как лёгкий изгиб башмака соответствует изгибу ступни. Когда дело касалось таких загадочных предметов, как вилки, или такой сложной одежды, как куртки на молнии, она хотела, чтобы ей показали всего три раза, а часто и двух хватало, — а потом оставили разбираться самой, хоть на дни, хоть на недели. Благодаря этой настойчивой самодостаточности она гораздо быстрее сестры и брата справилась со всеми трудностями раннего детства. Ещё не выйдя из дошкольного возраста, она уже презирала рёвы-коровы. Если она слегка порезалась, то сама промывала ранку, мазала йодом и заклеивала пластырем. Если позже кто-нибудь из родителей замечал повязку, Герти объясняла, почему не стала их звать:
— Это даже не бо-бо. Так, пустячок.
Она высоко ценила самостоятельность и физическую стойкость — качества, которые почти всегда помогают прожить жизнь лучше и счастливее. Но иногда верх берут невезение, беда и трагедия.
Во вторник после обеда Герти слегла с тем, что поначалу показалось обычной простудой. Она ушла к себе, надела пижаму и забралась в постель, прихватив целую стопку журналов. Температуры у неё ещё не было. Мать поставила у кровати в ведёрко со льдом большой графин апельсинового сока, а на тумбочку — коробку салфеток Kleenex. На случай, если у Герти разболится горло, Лоретта положила в ящик тумбочки пакетик медово-лимонных леденцов. Ей хотелось посидеть с дочерью, но Герти сказала:
— Это дурацкая простуда от глупого вируса. Я умнее любого вируса. В два счёта с ним разделаюсь. У тебя работа, мама. Вы с папой должны обеспечивать нас бриллиантами и мехами.
Когда Лоретта сухо заметила, что у Герти нет ни бриллиантов, ни мехов, девочка ответила:
— Но если бы я захотела, однажды они у меня были бы. Я бы папу уговорила. Когда не можешь получить то, чего хочешь, начинаешь хотеть этого ещё сильнее. Вот тогда и начинаются большие неприятности.
Лоретта заверила её, что Франклин с той же вероятностью купит ей бриллианты и меха, с какой купил бы слона. Если ей нужны бриллианты и меха, придётся либо очень усердно трудиться, либо выйти замуж за мужа,
