настолько глупого, чтобы её баловать.
— Без проблем, — заявила Герти. — Если однажды вы увидите женщину в белой горностаевой шубе, в горностаевой шапочке и с пятьюдесятью фунтами бриллиантов, которая выгуливает слона, сразу поймёте, кто это.
Ухудшение шло медленно. К ужину аппетит у Герти ещё сохранялся, но ей захотелось только куриного супа с лапшой, а потом мороженого. Шеф Латтуада принёс суп, а через полчаса — домашнее шоколадно-вишнёвое мороженое. Когда Лоретта и Франклин пришли пожелать ей спокойной ночи, Герти уже спала. Чтобы не будить её ради градусника, Лоретта просто приложила ладонь ко лбу дочери. Если Герти и была хоть чуточку теплее обычного, этого было недостаточно, чтобы назвать состояние жаром. Позже выяснилось, что ночью она проснулась из-за носового кровотечения — неприятности, случавшейся с ней два-три раза в год. Она встала, ушла к себе в ванную и заткнула левую ноздрю, откуда шла кровь, комочком медицинской ваты. Скорее всего, потом она ещё некоторое время сидела в постели, наклонив голову вперёд, а затем снова легла спать. Вата остановила кровь, но одновременно не давала выделениям выходить через левую ноздрю — до тех пор, пока Герти не вынула её перед лёгким завтраком в постели в девять утра следующего дня. Градусник показал всего на один градус больше нормы — не о чем было тревожиться, хотя тогда никто ещё не мог знать, что события минувшей ночи почти наверняка предопределили смертельный кризис.
По мере того как день тянулся дальше, у Герти то появлялась, то отпускала головная боль, слезились глаза, была заложенность, от которой она не могла толком избавиться, не рискуя снова вызвать носовое кровотечение, её знобило, она слегка ослабела — словом, ничто не указывало на болезнь страшнее обычной простуды. К обеду аппетит у неё стал лучше, чем за завтраком, но к вечеру снова ухудшился: у неё разболелось горло. Ей давали аспирин, он снимал головную боль, и она много пила. Перед сном отец помог ей легче погрузиться в сновидения, добавив в чашку молока порцию скотча. Лоретта дважды заходила к ней до полуночи, но девочка, похоже, спала спокойно.
Ухудшение шло медленно — а потом стремительно. Герти боролась не с обычным простудным вирусом. У неё была инфекция пазух, вызванная штаммом стафилококковых бактерий. Повреждённый сосуд в носу был маленьким, но именно через него бактерии получили доступ к кровотоку. Стафилококк способен вырабатывать токсины, приводящие к септицемии, то есть, попросту говоря, к заражению крови. Когда в четверг утром, незадолго до шести, Лоретта заглянула к дочери, та обливалась потом и одновременно дрожала от озноба. Температура поднялась до сорока. Сердце колотилось. Она хватала воздух ртом. Сознание у неё путалось, и сил встать с постели уже не было. К тому времени, как скорая доставила её в больницу, температура дошла до 40 и 6, а давление упало до восьмидесяти на пятьдесят. Врачи ввели ей внутривенно жидкость, чтобы удерживать давление хотя бы на уровне девяноста на шестьдесят, внутривенно дали пенициллин и другие антибиотики для борьбы с инфекцией и кислород, чтобы поднять уровень кислорода в крови. Срочная задача состояла в том, чтобы не дать септицемии перейти в септический шок, который более чем в шестидесяти процентах случаев приводит к смерти, а у выживших иногда оставляет тяжёлые последствия. Уже в течение часа после поступления Герти в больницу выяснилось, что она и без того находится в септическом шоке. Когда приехали мы с Линетт, несмотря на всё агрессивное лечение, температура у девочки поднялась до 41 и 1. Давление, хотя его и пытались поддерживать, большей частью упрямо держалось на восьмидесяти на пятьдесят, а временами падало до семидесяти с чем-то на сорок с чем-то. Возможно, уже началось распространённое свертывание крови, а отказ почек был, вероятно, не за горами.
Франклин всегда казался человеком, способным справиться с любой бедой, какая бы ни встретилась у него на пути. Ни трудность, ни разочарование, ни неудача, ни угроза не могли нарушить его спокойной натуры или надолго затмить тот оптимизм, который был частью его существа не меньше, чем любовь к кинематографу. Но Франклин, стоявший перед нами с Линетт, был не тем Франклином, которого я знала. Он побледнел до сероватой мертвенности. Лицо его, прежде такое приятное, словно изменило самую свою внутреннюю основу. Ужас и горе лишили его красоты. Он выглядел измученным, неуверенным, потерянным до такой степени, что уже никак не тянул на главного героя ни одной кинокартины, а ведь прежде вполне мог бы им быть. Пока наша Герти была жива, пусть даже жизненно важные органы у неё один за другим отказывали, надежда оставалась. Я несла эту надежду в себе, как мистический свет в таинственном сосуде, — не понимая её, но не сомневаясь в её силе. И всё же я не была уверена, что сумею пробиться сквозь отчаяние Франклина, убедить его в том, что можно сделать, и быстро добиться его содействия. Я попросила Линетт остаться с ним, а сама вошла в палату 332 — двухместную, но занятую только одной пациенткой.
В белой больничной рубашке под белой простынёй Герти была не менее белой, чем её постельное бельё: глаза закрыты, неподвижность почти мёртвая. При виде её сердце моё сбилось с ритма, подгоняя каждый неполный удар преждевременным началом следующего, так что я чувствовала, как в груди колотятся тяжёлые перебои экстрасистолического ритма. С одной стороны кровати дежурила медсестра. С другой, крепко вцепившись в поручень, стояла Лоретта, не отрывая глаз от дочери, и губы её шевелились, будто она беззвучно читала молитву. Я подошла к ней и сжала её левую руку, судорожно стискивавшую металлический борт. Она не могла заговорить, но её глаза были такими омутами страдания, что никаких слов не требовалось, чтобы понять её боль и страх.
Я заговорила тихо, решив, что медсестре сейчас не до подслушивания.
— Это важно. Я не сказала вам тогда, когда всё случилось. Не хотела показаться ещё большим уродцем. Вилли Максвелл не просто попытался отравить Рафаэля. Он сумел. Я нашла собаку почти мёртвой. Я обняла его. Держала на руках и… вы сами видели. Не знаю, почему и как у меня это получилось, но получилось. «Дороти жила среди великих прерий Канзаса с дядей Генри, который был фермером, и тётей Эм, женой фермера». Так начинается книга. А заканчивается вот так.
Быстро процитировав последние пятьдесят одно слово двадцать четвёртой главы «Удивительного Волшебника из Страны Оз», я сказала:
— Если хотите, я могу повторить вам каждое слово. Вы знаете, что могу.
