Он не видел ни малейшей разницы между простым преувеличением и откровенной выдумкой. Тот, кто не умел добывать или хотя бы сочинять сенсации, не имел у Шпринтера никаких шансов.
Интеллектуалы морщились, либералы негодовали, тиражи ползли вверх. Любимая газета шефа – Bild – продавала по четыре миллиона экземпляров в день и была превращена в отдельный концерн. С приложением для автомобилистов, приложением для женщин и воскресным приложением.
Вместе с тиражами росла его власть, которая к началу 60-х в несколько раз превосходила государственную. Если он в исключительных случаях лично снимал телефонную трубку, то представлялся ошарашенному собеседнику: «С вами говорит сам король». Тот, кто принимал это за удачную шутку и рисковал захихикать, мог считать себя уволенным.
Когда Шпрингер невзлюбил канцлера Вилли Брандта, правительству пришлось посылать к Шпрингеру ходоков, чтобы добиться перемирия. Шпрингеровские газеты каждый день отнимали у Брандта по нескольку пунктов в рейтинге. Ходоков доставили в поместье Шпрингера на его личном самолете. Конфликт был погашен, издатель снял телефонную трубку и двумя словами прекратил издевательства над чересчур уж либеральным канцлером во всех своих изданиях.
Это не мешало ему настаивать на том, что все его редакторы абсолютно независимы и печатают только то, что думают.
В дни политических волнений 1968-го студенты несли лозунги не против правительства, а против Акселя Шпрингера. Для них он был торговцем дешевыми эмоциями, жирной и изолгавшейся капиталистической свиньей, наживающей миллионы на буржуазном простодушии и консерватизме. Если бы студенты увидели один день из жизни своего главного политического противника, они бы сильнейшим образом удивились.
Среди всех его поместий одно, купленное за сто тридцать тысяч швейцарских франков, было надежно запрятано в швейцарской глубинке среди гор и снега. Добирались до него, как правило, на вертолете. Дом был обставлен как аскетичная протестантская молельня. Единственным дозволенным украшением была строго религиозная картина Лукаса Кранаха и портрет св. Франциска Ассизского. Прочий интерьер был редуцирован до деревянного стола с Библией.
Здесь король европейской прессы, любимец женщин, магнат, решающий судьбы немецкой политики, проводил дни, которые считал самыми важными в своей жизни. Он молился, постился и ждал небесных знамений.
Он считал, что должен спасти человечество.
Когда мама – Оттилия Шпрингер – предрекала гениальному сыну лучезарное будущее, она все же имела в виду нечто другое. Но его юношеская мания величия в 50-е годы стала развиваться в религиозную сторону. К счастью, его очередная – четвертая – супруга была в свое время наездницей и сохранила с той поры железные нервы. Она безропотно сносила припадки христианского экстаза, а если случались гости, непринужденно замечала: «У него опять температура».
Она невозмутимо наблюдала за тем, как Аксель величественно осеняет соседей крестным знамением, и не забывала наполнять холодильник продуктами. Шпрингер уверял, что не нуждается в земной пище, но по ночам, случалось, испытывал зверский голод.
В конце 50-х Шпрингер к немалому ужасу близких утвердился в мысли, что является вторым земным воплощением Иисуса Христа. Удивительным образом это никак не сказывалось на коммерческом успехе его изданий. Он отказывался выходить из дому и посещать издательство. Но его личный секретарь сновал между виллой шефа и офисом. Неизвестно, то ли секретарь отличался выдающейся деловой сноровкой, то ли христианские раздумья и впрямь не мешали бизнесу.
Именно в эти годы он приобрел контрольный пакет акций старейшего издательства Ullstein, выкинул пару ежедневных изданий на австрийский рынок, расплодил еще с десяток бульварных изданий и приступил к завоеванию радио и телевидения. Газетная империя стала империей мультимедиа. Где-то в середине этого процесса религиозный кризис не то чтобы закончился, но как-то ослабел. Шпрингер развелся с четвертой женой, женился в пятый – последний – раз и перестал пугать соседей крестными знамениями. Но характерную пастырскую жестикуляцию сохранил навсегда.
От чего именно нужно спасать человечество, Шпрингер знал совершенно точно.
Еще в юности он от всей души возненавидел коммунизм и фашизм – за военизированное мышление и убогий стиль. Фашизм был разгромлен, а зловредный коммунизм получил в свое распоряжение четверть Германии. Эта кошмарная мысль преследовала его как днем, так и по ночам. Ему снился Рейхстаг под красным знаменем и исписанный русскими матерными словами. Значения слов Шпрингер не понимал, но страх от этого только усиливался.
По личному указанию «короля» каждая его газета ежедневно выносила на первую полосу какое-либо устрашающее сообщение из «Восточной зоны». Прокоммунистически настроенные западные интеллектуалы вроде писателя Генриха Белля были готовы эмигрировать из страны – личная тайная полиция Шпрингера не оставляла их в покое.
Гигантское здание, в котором располагалось издательство, высилось в непосредственной близости от берлинской стены – чтобы не выпускать из виду вражеские позиции. Злые языки, впрочем, утверждали, что причина была прозаичнее – участки земли «у стены» не стоили ровным счетом ничего.
В 1958 году, раздраженный бездействием собственного правительства, Шпрингер лично предпринял героическую попытку освобождения Восточной Германии. Он отправился в Москву и добился встречи с Хрущевым. Секретарь Шпрингера передал Хрущеву меморандум, в котором издатель гарантировал Советам нейтралитет немцев на веки вечные. В обмен Хрущев должен был обещать объединение Германии.
Правда, с меморандумом вышла досадная ошибка, которая, вероятно, все и испортила. Шпрингер был не только религиозен, но и суеверен. Он содержал личного астролога и не начинал новый день, не прочитав гороскоп. К визиту в Кремль гороскоп, разумеется, был составлен особенно тщательно. Он включал в себя подробнейшие инструкции, где и в котором часу должен взлететь и приземлиться самолет, во что должны быть одеты участники переговоров. И главное – в котором часу должна состояться передача меморандума. Одного астролог не предусмотрел – разницы во времени между Москвой и Берлином.
Меморандум был передан на два часа позже запланированного.
Разумеется, после такого чудовищного упущения вся затея пошла насмарку. Правда, Ш принтеру удалось побеседовать с Хрущевым и даже заинтересовать его идеей объединенной Германии. Шпрингер считал, что Германия должна быть единой и нейтральной. Хрущев же темпераментно заверил издателя, что Германия непременно будет единой. Но коммунистической. Вероятно, Хрущев был в этот раз не только темпераментен, но и убедителен. Страх Шпринтера перед грядущим торжеством антихриста превратился в панику.
