Вспоминаю теперь аллеи парка в Синих Ключах, пруд, и плачу светлыми слезами… Стоит ли еще беседка? И уцелел ли в огне тот чудесный портрет Наталии Александровны, который писал мой приемный отец – Илья Сорокин? Жив ли он теперь? И что – Иван Карпович, премилый в сущности человек, разве что немного на сундук похожий?.. Боже мой, сколько лет, сколько лет…
И, наконец, главное – что за блажь с дочерью?! У тебя достаточно денег, немедленно отправь в усадьбу распоряжение, чтобы наняли Капитолине нормальную гувернантку. Приличное воспитание и образование для женщины в наше время – все, помни это!
Остаюсь с искренней приязнью и пожеланиями успехов
Катиш»«Здравствуйте, Катиш!
Не думайте и поезжайте в Синие Ключи или уж в Торбеево. Илья жив, и Иван Карпович жив. А портрет я, когда маленькая была, ножиком порезала. Езжайте! Так правильно, я чую.
Ваша Люба Осоргина»* * *
Москва, 1877 год
Время вязло как мухи в патоке и вяло шевелило жесткими лапами. Иногда казалось, что годы можно скинуть с себя, как старые засаленные одежды, и снова вернуться в тот звенящий солнцем, наполненный весенней силой полдень, где Наташенька играет с радужным жуком, а он – молодой, талантливый, с бронзовой гривой еще не поредевших волос рисует ее портрет, но вместо хрупкой девочки отчетливо получается только юная, усыпанная золотыми барашками ива… Потом становилось кристально ясным, что все это – невозможно уже никогда, и накатывало отчаяние, которое нельзя было терпеть. Впрочем, недурно помогали от кристальности сначала полуштоф, а потом и целый штоф дешевой водки с красной головкой, которая почему-то всегда пахла жженной пробкой…
Видения посещали его регулярно – причем светлые и утешные, а не кошмаром, как у других горьких пьяниц. Долы просторные, сады тенистые, масса зелени, склонившейся над прудом и вода, до дна пронизанная наклонным лучом света. И все другое, но при том неуловимо схожее с полями за родной деревней, да усадьбой со старой ивой, стоящей на холме над разливами Оки.
Если б не тряслись так руки, можно было бы все это на холст, и вот – глядите, люди, как прекрасен Божий мир. Где-то, когда-то, для кого-то… Не для него.
Впрочем, оставался рад и той, в мутных снах являющейся малости, и, когда был в силах и относительном разуме, вставал на колени, молился в темный, с синим огоньком лампадки угол – благодарил Его.
Нынче видение выдалось необычным, но по-особенному утешным. Наташенька, не постаревшая ничуть, светлым парным облаком волос сияя, явилась прямо к нему в конуру. Способностью, родившейся то ли от милости Божьей, то ли от общей проспиртованности мозгов, на мгновение перенес свою душу в призрак на пороге и увидел все его глазами.
Низкое, полуслепое окошко, засиженное мухами. Высокий дощатый стол, на котором происходят непрерывные маневры и воинские перестроения черных, ловких и голодных тараканов. Прислонен к стене средних размеров портрет женщины с маленькой девочкой – обе в платках, с плотно сжатыми губами. На топчанчике в углу кучка тряпья, сформованная в виде завернутой в бумагу сахарной головы…
– Илья Кондратьевич! Вы тут? Это вы? Отзовитесь же!
Призраки не разговаривают. В голове с трудом ворочалась, но никак не вмещалась мысль, что на пороге – настоящая Наташа. Как кипятком стыдом обварило – раз не видение, значит, не только он, но и она видит его – такого, таким… Отчего-то сразу ударили, засвербили в ноздрях запахи: вонь не вынесенного поганого ведра, рыбные потроха, завернутые в газету, лежалое тряпье, сиротский запах холодной золы… А как от него от самого-то, должно быть, воняет!
Захотелось немедленно умереть или спрятать, по-детски, голову в одеяло: меня нет, я в домике!
Между тем «сахарная голова» на топчанчике пошевелилась, глянула синими глазками, вытянула ночки-палочки и оказалась тощеньким русоголовым ребенком – девочкой.
– Ты к Илье пришла? Рисовать, да? Ты красивая, оно хорошо выйдет. Если ему водки не давать, то он и сейчас может твой портрет нарисовать. Задешево! А ты принесла чего-нибудь?
Наталия Александровна Осоргина рассеянно зашарила по карманам – ничего сладкого там, конечно же, не было. Кто же знал?!
– Денежку тоже можно, – правильно прочитала колебания нежданной гостьи девочка.
Получила двугривенный и с удовлетворенным мелодичным ворчанием уползла обратно в свое тряпочное гнездо.
– Илья, это твоя дочь? – попыталась сосчитать годы Наталия Александровна. – Как ее зовут?
– Нет, не моя, зовут Катя, – глухо сказал Илья и ничего не добавил.
Помолчали, как будто сидели в колодце. Каждый в своем. Сверху – небо?
– Я приехала за тобой, – сказала, наконец, Наталия Александровна.
Когда-то – услышать такое и умереть в блаженстве. А теперь?
– Да как вы меня отыскали?
– Больше года ушло, как решилась. Картины твои на след навели… Собирайся скорее. Сюда по грязи не проехать, карета за углом на улице ждет.
Почувствовал себя таким старым и слабым, что мир поплыл и закрутился вокруг плеч скрипучей каруселью. Захотелось немедленно выпить много водки и все забыть.
– Да зачем же это? Куда?
– В деревню. Там ты в себя придешь, здоровье поправишь. Сможешь опять рисовать.
Его тошнило от благодеяний. Слишком много их было в его жизни. Пронеслись вереницей благодетели – старенький дьяк-богомаз, Александр Георгичевич и его жена, купцы Ляпуновы, женщины, Господь Бог… Все – благотворили, и все без толку… Может быть вполне, что это он сам вышел такой никудышный, да теперь уж все равно…
– Пустое это, Наталия Александровна. Зачем мне ехать? Портреты ваши и детишек писать? Семейное чаепитие на веранде? Вижу, вижу уже. Вы с мопсом. Николай Павлович при регалиях. Дети на траве, играющие в серсо… Ну прямо провидец ваш батюшка был много лет назад – все заранее описал, как будто увидел… А что крепость отменили, так это пустяк, внутри-то все равно все остается…
– Илюша, ты не в себе сейчас, поедем. Потом, после поговорим…
– Не в себе? – Илья поднялся наконец во весь рост, запустил худые кисти в всклокоченные волосы. – Не-ет, шалите! Это вы, Наталия Александровна, должно быть шутковать изволите от резвости. Нынче я ровнехонько в том ничтожестве, в котором мне и пребывать надлежит. А не в себе я был прежде. Много-много зим и лет, теперь уж и позабыл, сколько… Тогда – вы ведь это знали, не правда ли? – я вас любил так, что дышать в вашем присутствии не мог, горло спирало. И мечтания имел соответственные своему состоянию. А вы сначала играли со мной, как со своей собачонкой – лестно, может быть, по вашему детству мое глупое обожание было? – а уж после, когда надобность минула, указали немедленно на настоящее мое место…
