Фаустине, приподнимая ее из реверанса за подбородок.
Не дожидаясь от дамы больше ни слова, он повернулся и вышел из дома монны Фриули, чтобы в дальнейшем воздерживаться от визитов.
109
Ночь выдалась из теплых, но в гондоле по дороге домой Патрика прохватило сырым ветром до самого нутра, он плотней закутался в плед. Дважды рявкнул на гондольеров, велев не раскачивать лодку сверх надобности, но мутность только усилилась — и первый раз его вырвало прямо через борт, в воду. Остроглазый МакГиллан, заметив знакомый фасад Фондако-деи-Тедески, велел править к берегу, и граф не возразил — его била дрожь, лицо покрывал липкий пот. В дом он ввалился уже, едва держась на ногах, испортив сеньору Аретино плодотворный вечер, проходивший в сиянии трех канделябров и двух прелестниц. К чести писателя, Пьетро не был ни возмущен, ни раздосадован, а только встревожен его глубоко больным видом. Принесли воду, таз, чистые простыни, чтобы постелить, но Хепберна вывернуло снова.
— Лекаря! — приказал он между двумя приступами блевоты желчью и зеленью. — Рвотное! Пьетро, это яд…
У него всю жизнь был железный желудок, и сейчас — никаких поводов подозревать иную причину.
Бледный хозяин дома следил за ним понимающим взором:
— Но вы принимали противоядие, Patrizio?
— Какое, к дьяволу, противоядие… кому я тут нужен, на краю света и без гроша?
— Мадонна, сохрани нас! — простонал Аретино, хватаясь за виски, понимая, что недавним своим советом, по сути, отправил друга на верную смерть.
Одна из аретинок, облаченная только в сорочку и нижнюю юбку, нимало не думая про расшнурованный корсет и волнующееся в нем богатство, уже несла на подносе кувшин с каким-то варевом, словно только и ждала этого часа. Граф, задержав дыхание, подавляя спазмы желудка, влил в себя две пинты одну за другой. Пьетро поднял на ноги полдома, посылая слуг раз за разом то к аптекарю, то к одному врачу, то к другому… Не обращая внимания на занявшуюся вокруг него лихорадочную суету, Босуэлл, пошатнувшись, выдернул из сапога скин-ду:
— Хэмиш! Поди сюда, у меня рука дрожит… — бросил нож МакГиллану, разорвал завязки рукава, заголил локтевой сгиб на левой. — Вот здесь, где вена, видишь… валяй!
Из надреза завилась по коже, закапала на пол темная струйка крови.
Прикрыв глаза, Белокурый сполз по стене, привалясь к ней спиной, на пол.
Потом потерял сознание.
Тьма обняла его, как женщина, понесла на руках. Его раскачивало и било, словно о борт телеги по дороге в Рэби, а Роберт был жив, но через минуту он увидел его в петле, себя — стоящим на коленях возле Сент-Джайлса… затуманенному разуму еще хватило проблеска удивиться, что теперь март, ведь только что был июнь… потом снова — провал в ночь, и он плыл, похоже, в той зловонной канаве в Рэби, но вода была ледяной, словно Хермитейдж-уотер в ноябре. Его трясло так, что он не мог сжать зубы, чтобы прикусить кожаное горлышко бурдюка, когда старый Йан промывал и зашивал ему загноившуюся на груди рану. Это Армстронги, он проиграл, и Полурылок вырезал всех, всех… лицо и руки липнут от своей и чужой крови. Было холодно и было темно. Потом — темно и холодно снова. В рот лилась какая-то дрянь, он мотал головой и отплевывался, задыхаясь. Он снова нырял в Рэби, но выплыть никак не мог. Потом, кажется, падал… потом лежал, долго, потеряв ощущение времени и тела, и душа еле теплилась в нем, словно птенец в остывшем гнезде. И не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, будто параличный, чтобы укрыться, чтобы согреться… так длилось долго, очень долго, наверное, это было чистилищем, потому что нутро ему раздирала ноющая, тупая боль — до самых глубоких кишок. Кажется, его рвало снова, он чуял запах блевоты и испражнений, запах засохшей старой крови, запах застарелого пота от собственной кожи. И опять надолго провалился обратно во тьму, где северное море било его о черные камни скал под замком Сент-Эндрюс.
— Не смотри на меня так, мальчик, я не похож на твоего отца…
Но, когда он вернулся уже к своему началу, тьма почему-то расступилась, над головой в черной стеклянной воде появилась промоина, пятно мутного света, и он стал выплывать, выплывать, туда, к поверхности, рывком, из последних сил…
— Лучше бы взяла деньгами, право слово…
Это имело полный вид горячечного бреда. Когда он вернулся и открыл глаза, окружающая тьма некоторое время вокруг него казалась неодушевленной, потом возвратилось зрение, и вокруг заплясали красноватые пятна огня, потом…
— Что? — склонившееся лицо Пьетро, в свечном свете облитое фантастическими тенями, встревоженное, с всклокоченной бородой, глаза, полные тревоги, непонимания. — Что вы сказали, друг мой?
— Лучше бы взяла деньгами, эта ваша сучка, художница чувств… травить-то зачем⁈
Писатель, просидевший возле его ложа неотлучно почти трое суток, ухаживавший за ним, как сиделка, с неослабным вниманием, в тоске ожидающий неизбежных признаков агонии, понял, расхохотался, сгреб больного с постели, крепко обнял того, слабого на пустой желудок и от потери крови:
— Ах, черти б вас взяли совсем… шотландское чудовище! Вы пришли в себя! Вы смеетесь — вы живы, это уж верный признак!
Хепберн отпихнул его, падая на подушки в полном изнеможении, влажный от пробившего его пота:
— Сами подите к черту, Пьетро, я буду в аду не раньше вас… а это еще кто?
Вопрос адресовался к сидящему с другой стороны постели высокому сухому старику в маленькой круглой шапочке на седой голове, в длинном бесформенном одеянии. От него на лигу веяло волшбой, востоком, тьмой, неизвестностью и, будь граф чуть более богобоязнен, сказал бы — и сатаной. На вопрос старик поклонился и отвечал не по возрасту ясным и чистым голосом:
— Моисей Бен Дауд, слуга вашей милости.
— Араб? — мутно спросил Босуэлл.
Старик покачал головой.
— Жид! — уточнил граф, и старик кивнул.
Повисла пауза, которую Пьетро, бросив взор на лицо Патрика, поспешил заполнить торопливым:
— Но он человек весьма почтенный, ученый и знающий, долго жил в Тунисе и Алжире и многое ведает в науке ядов…
— Да пусть хоть сам дьявол, если ему удастся поднять меня на ноги! — отрезал Босуэлл.
Тонкая усмешка скользнула по узким губам старика, и только в ней показались его действительные лета, долгие, как три возраста нынешнего графа.
— Благодарю за доверие, ваша милость, — молвил он, — но
