что-то сказать, но сдержался.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе утро, — ответила она, садясь напротив.
Слуга подал ей чай в тонком фарфоровом стакане с серебряным подстаканником. Она взяла чашку, поднесла к губам. Чай был горячим, с лимоном, но она не чувствовала вкуса.
— Вы хорошо спали? — спросил он, разворачивая газету «Санкт-Петербургские ведомости».
— Да, — солгала она.
— Я тоже.
Она не поверила. Под его глазами залегли тени — такие же, как у нее. Он не спал. Или спал плохо.
Они пили чай в молчании. Он смотрел в газету, но не читал — она заметила, как его глаза бегали по строчкам, не останавливаясь. Она смотрела на столешницу красного дерева, на скатерть из дамаста, на чашку. Где-то в доме тикали часы с кукушкой — подарок его матери, как она потом узнает.
— Сегодня я буду занят, — сказал он, не поднимая головы. — Дела в Коллегии. Вернусь к вечеру.
— Хорошо, — ответила она.
Он встал, поправил шейный платок — черный шелковый, завязанный сложным узлом, — взял портфель из тисненой кожи.
— Графиня, — сказал он, остановившись у двери.
Она подняла голову.
— Да?
— Вы... вы можете распоряжаться домом как хотите. Экономка вам покажет. Если нужны деньги на хозяйство, скажите дворецкому, он выдаст.
— Благодарю, — ответила она.
Он вышел. Анастасия осталась одна.
Она смотрела на его пустой стул, на недопитый чай, на газету, которую он оставил на столе. Внутри все сжималось от обиды, от злости, от странной пустоты.
«Он даже не смотрит на меня, — подумала она. — Как будто я мебель. Как будто ночью ничего не было».
Но она помнила. Она помнила его руки, его дыхание, его губы. Она помнила, как он вошел в нее — и как внутри все горело. И она ненавидела себя за то, что помнила.
Она поднялась к себе, села за стол, взяла перо. Решила написать брату. Бумага была шершавой, чернила — темно-синими, почти черными. Она писала медленно, выводя каждую букву:
«Сергей, милый брат. Я замужем. Ты знаешь, что я не хотела этого брака. И теперь я не знаю, счастлива ли. Может быть, нет. Может быть, никогда не буду. Но я жива. И это главное. Мой дом теперь — Петербург, Английская набережная, дом графа Палена. Если захочешь навестить, буду рада. Настя».
Она свернула письмо, запечатала сургучом и отдала слуге для отправки. Потом села у окна и стала смотреть на Неву.
Глава 14. Светский прием
Санкт-Петербург, начало октября 1817 года. Особняк графини Строгановой на Невском проспекте.
Анастасия не хотела ехать. Весь день она сидела в своей комнате, глядя в окно на серую Неву, и надеялась, что Алексей забудет о приеме. Но он не забыл. Вернувшись из Коллегии около четырех часов, он велел горничной помочь ей собраться и ждал внизу, нетерпеливо постукивая пальцем по перилам из полированного мрамора.
— Вы готовы, графиня? — спросил он, когда она спустилась.
— Готова, — ответила она, чувствуя, как внутри все сжимается.
Она была в темно-синем бархатном платье — строгом, но элегантном, с жемчужной нитью на шее (три нити, каждая жемчужина — с горошину). Волосы убрала высоко, открывая шею и плечи. Никаких лишних украшений — только крестик да маленькие серьги с сапфирами, подарок матери. Алексей взглянул на нее, кивнул — одобрительно, но без улыбки — и подал руку.
В карете они молчали. Он смотрел в окно на проплывающие мимо особняки и фонари, она — на свои руки, сжатые на коленях. Карета была теплой — внутри стояла жаровня с углями, — но Анастасию знобило.
— Держитесь рядом, — сказал он, когда они подъехали к дому графини Строгановой. — И не обращайте внимания на сплетни.
— Хорошо, — ответила она.
Он помог ей выйти, и она взяла его под руку. Ее пальцы лежали на его рукаве. Он не накрыл их своей рукой. Они вошли в зал как чужие, связанные только кольцами на пальцах.
Особняк графини Строгановой сиял огнями. Люстры с хрустальными подвесками горели сотнями свечей, отражаясь в зеркалах в золоченых рамах. Полы из наборного паркета блестели, как лед. В воздухе пахло духами — розовой водой, жасмином, амброй, — и легким дымом от каминов. Дамы в легких платьях ампир порхали среди колонн, кавалеры в мундирах и фраках толпились у стен, обсуждая последние новости — войну с турками, цены на хлеб, новый роман мадам де Сталь.
Анастасия сразу почувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие, враждебные. Шепот разносился быстрее, чем можно было представить.
— Графиня Пален, — прошептал кто-то за спиной. — Та самая... Шаховская, которую...
— Тише, — ответил другой голос.
Анастасия держала спину прямой, голову высоко. Она не позволит им увидеть ее слабость. Она прошла через большее — изгнание, сплетни, брак по принуждению. Этот вечер она выдержит.
Княжна Мария Долгорукова стояла у окна в окружении нескольких молодых офицеров в гвардейских мундирах. Увидев Анастасию, она просияла — той приторной, фальшивой улыбкой, которую Анастасия знала так хорошо. Она отделилась от компании и подошла, шелестя юбками из розового шелка.
— Настя, дорогая! — воскликнула она, делая вид, что они старые подруги. — Какая ты сегодня... интересная. Бархат тебе к лицу. А я слышала, ты вышла замуж. Поздравляю.
— Благодарю, — холодно ответила Анастасия.
— Граф Пален, — Мария перевела взгляд на Алексея, окинула его оценивающим взглядом — от сапог до воротника, — и приторно улыбнулась. — Вы сделали удачную партию. Настя всегда умела... привлекать внимание нужных людей.
Она сделала ударение на слове «нужных», и Анастасия почувствовала, как внутри закипает гнев. Мария не могла удержаться. Через мгновение, будто бы невзначай, добавила, поигрывая веером:
— Вы теперь графиня. А ведь еще недавно вы так мило порхали вокруг великого князя... Жаль, что ваше... рвение не было вознаграждено по заслугам.
Анастасия побледнела. Это был не просто намек — это было прямое оскорбление. Ее связь с Николаем Павловичем была ложью, но Мария только что высказала ее вслух, при всех. Несколько дам поблизости замерли, прислушиваясь. Кто-то ахнул.
Она сжала руку мужа, но он уже шагнул вперед.
— Княжна Долгорукова, — сказал Алексей, и его голос, обычно тихий, зазвенел металлом. — Я, кажется, ослышался. Не повторите ли вы то, что сказали о моей жене?
Мария побледнела. Она не ожидала, что он ответит. Веер замер в ее руке.
— Я... я ничего не говорила, граф.
— Вы сказали достаточно, — отрезал он. — Вы позволили себе оскорбить графиню Пален, усомниться в ее чести. Это оскорбление не только ей, но и мне. Я требую извинений.
Замолчали все. Даже офицеры, стоявшие рядом с Марией, попятились. Мария смотрела на Алексея, открыв рот,
