и тиканье часов на стене.
— Я не насиловал вас, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она не слышала раньше. Боль. Стыд. — Вы согласились.
— Я согласилась, потому что должна была. Потому что меня тоже заставили.
Он смотрел на нее, и его зеленые глаза горели — не гневом, а чем-то другим, более глубоким.
— Что вы хотите от меня, Анастасия? — спросил он, впервые называя ее по имени. — Чтобы я исчез? Чтобы мы жили как соседи? Чтобы я делал вид, что вас не существует? Это легко. Я могу.
— Не надо, — сказала она, и сама не поняла, что имеет в виду.
— Тогда что?
Она не знала. Она не знала, чего хочет. Чтобы он был другим? Чтобы этот брак не был пыткой? Чтобы он посмотрел на нее так, как смотрел тогда, на балах — странно, долго, с каким-то непонятным выражением?
— Ничего, — сказала она, отступая к двери. — Просто оставьте меня в покое.
— Я всегда вас оставляю, — ответил он.
Она вышла из кабинета и хлопнула дверью — так сильно, что стекла в книжном шкафу звякнули. Пошла к себе, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но она не вытирала их. Упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и дала волю рыданиям — впервые за много дней.
Оставшись один, Алексей сел в кресло, налил себе портвейна, но не выпил. Смотрел на огонь и думал о том, что она права. Он ничего о ней не знает. Он поверил сплетням, как дурак. А она — она просто жертва. Как и он.
«Мы оба жертвы, — подумал он. — Но почему мне кажется, что я — палач?»
Он не нашел ответа.
Глава 16. Вторая ночь
Санкт-Петербург, дом графа Палена на Английской набережной, ночь после ссоры.
Алексей не мог уснуть.
Он лежал в своей постели, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, сказанное ею. «Я хотела, чтобы меня не насиловали». Эти слова жгли. Он не насиловал. Он сделал то, что должен был. Но она чувствовала себя жертвой. И он — палачом.
«Чужие, — сказала она. — Да, мы чужие».
Он не хотел быть чужим. Он не хотел вражды. Он хотел... чего? Он не знал. Но знал, что не сможет заснуть, если не попытается что-то изменить.
Он встал, накинул халат — темно-синий, шелковый, с кистями, — и вышел в коридор. Свеча в его руке отбрасывала дрожащие тени на стены, на портреты предков, на мраморные подоконники. Он остановился перед ее дверью. Секунду колебался. Потом тихо постучал.
— Войдите, — раздался ее голос. Не сонный, а напряженный. Она не спала.
Он открыл дверь.
Она сидела на кровати, поджав ноги. Волосы распущены, лицо бледное, глаза красные — она плакала. При виде его она напряглась, но не отодвинулась.
— Зачем вы пришли? — спросила она. Голос был хриплым от слез.
Он поставил свечу на комод, подошел ближе. Половицы скрипели под его ногами.
— Вы моя жена, — сказал он.
— И что? — она подняла на него глаза. В них была усталость и горечь.
— Я не хочу вражды, — сказал он. — Я не хочу, чтобы мы жили как враги.
Она смотрела на него долго, изучающе.
— А как вы хотите?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но не так.
Он сел на край кровати — на расстоянии, не касаясь. Она не отодвинулась.
— Вы боитесь меня? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Я боюсь себя.
— Чего именно?
— Что я могу... привыкнуть. Что мне станет все равно. Что я перестану чувствовать.
Он не знал, что ответить. Он протянул руку, коснулся ее пальцев. Они были холодными. Она не отняла.
— Я не буду вас заставлять, — сказал он. — Если вы не хотите...
— Я не хочу, — перебила она. — Но я знаю, что должна. И вы знаете.
Она сказала это без горечи, почти спокойно. Как констатацию факта.
Он наклонился, поцеловал ее в лоб — сухими губами, осторожно. Она вздохнула, но не отстранилась.
— Ложитесь, — сказал он.
Она легла на спину, закрыла глаза. Он медленно развязал ленту на ее сорочке, откинул ткань. Тело ее было напряжено, но она не дрожала, как в первый раз. Только дыхание стало чаще.
— Смотрите на меня, — попросил он.
Она открыла глаза. В полумраке их взгляды встретились — зеленые и серо-голубые, тяжелые, полные невысказанных слов. Он провел рукой по ее щеке, по шее, по ключице. Кожа была гладкой, теплой.
— Я не буду груб, — сказал он. — Я обещаю.
— Я знаю, — ответила она.
Он наклонился и поцеловал ее — в губы. Впервые. Нежно, почти робко. Она замерла на секунду, потом ответила — неуверенно, но ответила. Его язык скользнул между ее губ, и она вздохнула, приоткрывая рот. Поцелуй длился долго, и когда он отстранился, ее глаза были влажными.
Он целовал ее медленно — шею, плечи, грудь. Когда его губы коснулись соска, она выгнулась, тихо застонав. Он обхватил губами твердый бугорок, провел языком, и она вцепилась пальцами в простыню.
— Вам приятно? — спросил он.
— Не знаю... - прошептала она. — Да... наверное...
Он спустился ниже, целуя живот, бока, внутреннюю сторону бедер. Она дрожала под его губами, и когда он коснулся языком влажного, горячего центра, она вскрикнула — тихо, отчаянно.
— Не надо... - прошептала она. — Не надо, это стыдно...
— Ничего стыдного нет, — сказал он, поднимая голову. — Ты моя жена.
Он продолжил — медленно, ритмично, изучая каждый ее вздох, каждый стон. Она извивалась под ним, пальцы запутались в его волосах. Когда она кончила — с громким, сдавленным криком, прижимая его голову к себе, — он почувствовал, как ее тело содрогнулось, как она замерла, а потом обмякла.
— Прости, — прошептала она, когда смогла говорить.
— За что?
— За то, что... мне было хорошо.
Он поднялся, поцеловал ее в лоб.
— Не извиняйся.
Он вошел в нее — медленно, осторожно. На этот раз она не зажмурилась. Смотрела на него, и в ее глазах было что-то новое. Он двигался плавно, не торопясь, и она отвечала — движениями бедер, тихими стонами. Ее руки обвили его шею, притягивая ближе.
— Не останавливайся, — прошептала она.
— Не остановлюсь.
Он ускорился, и она застонала громче, впиваясь ногтями в его спину. Он чувствовал, как она напрягается, как дыхание сбивается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него.
— Сейчас... - выдохнула она.
— Да.
Она кончила снова — с криком, в котором смешались боль и облегчение. Он последовал за ней, уткнувшись лицом в ее плечо, чувствуя, как ее тело дрожит под ним.
Они лежали, тяжело дыша,
