дыша. Его рука все еще лежала в ее волосах.
— Поедем домой, — сказал он хрипло, почти умоляюще.
Она кивнула, не открывая глаз.
В карете они молчали. Он смотрел в окно, она — на свои руки. Никто не произнес ни слова. Только стук копыт и скрип колес. Внутри Анастасии клокотала злость — и странное, пугающее возбуждение.
Дома, в прихожей, она скинула шаль — и холодный воздух коснулся шеи, там, где он оставил свой след. Кожа горела, саднила. Анастасия машинально провела пальцами, поморщилась и повернулась к нему.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, впервые сказав «ты». — Ты оставил метку. Теперь все увидят.
Он снял сюртук, повесил на вешалку. Движения были резкими, нервными. Но когда он повернулся к ней, его взгляд упал на ее шею — на багровое пятно, которое он сам оставил. На секунду он замер, будто только сейчас осознал, что наделал.
— Ты знаешь зачем, — ответил он глухо.
— Хочу слышать.
Он шагнул к ней. В его глазах горел тот же темный огонь. Она видела, как вздымается его грудь, как сжаты кулаки.
— Я ревную, — сказал он. — Да. Ревную. К каждому, кто смотрит на тебя. Кто улыбается тебе. Кто смеет приближаться. Кто смеет говорить с тобой так, как не говорю я.
— И поэтому ты оставляешь на мне свои метки? — голос ее дрогнул, но не от страха — от злости и обиды.
Он шагнул еще ближе, почти вплотную, взял ее за подбородок, повернул ее голову, рассматривая след на шее. Пальцы его дрожали.
— Чтобы ты помнила, — сказал он хрипло, почти шепотом. — Что ты моя.
Она смотрела на него, и внутри нее смешалось все — гнев, облегчение, странная радость.
— Но ты же не любишь меня, — сказала она. — Зачем ревновать?
Он молчал. Долго. Так долго, что она уже хотела отвернуться.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Не могу объяснить. Но не могу иначе.
Она не знала, что ответить. Она подошла к нему, взяла за руку.
— Пойдем, — сказала она.
— Куда?
— Не будем говорить. Не умеем.
Он понял.
В спальне было темно. Она не зажгла свечей. Только лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, серебря пол и кровать. Он подошел сзади, обнял, поцеловал в шею — но не нежно, а жадно, выплескивая всю накопившуюся ревность.
— Ты злишься? — спросила она, чувствуя его зубы на своей коже.
— Да, — ответил он, расстегивая пуговицы на ее платье. — На себя. На тебя. На него.
— Не надо, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Не говори о нем. Будь здесь. Со мной.
Он поцеловал ее — на этот раз грубо, требовательно. Она ответила. Ее пальцы запутались в его волосах.
— Раздевайся, — сказала она.
Он снял рубашку, и она провела пальцами по его груди, по плечам, по твердым мышцам. Ей было приятно касаться его кожи, чувствовать под ладонями тепло, гладкость, легкую напряженность. Она наконец позволила себе дотрагиваться до него без страха, без стыда.
Она разделась сама — сорочка упала на пол, и она стояла перед ним обнаженная, в лунном свете. Он смотрел на нее — на грудь, на изгиб талии, на темный треугольник волос внизу живота — и в его глазах горела не только злость.
— Ты красивая, — сказал он. — Черт возьми, ты самая красивая женщина, которую я видел.
Она не ответила. Она подошла и поцеловала его сама — в губы, в подбородок, в шею.
Они упали на кровать.
Он покрывал ее тело поцелуями — шею, ключицы, грудь, живот. Когда его губы добрались до того места на ее шее, где остался его след, он замер на секунду, провел языком по багровому пятну — медленно, почти благоговейно, будто заново ставил свою метку. Его руки ласкали ее, изучали, запоминали. Она не сдерживала дыхания, не закусывала губу. Она позволяла себе чувствовать.
— Скажи, если будет больно, — прошептал он.
— Не будет, — ответила она.
Он вошел в нее — не медленно, не осторожно, а страстно, почти грубо. Она выгнулась навстречу, вцепилась в его плечи. Он двигался резко, глубоко, выплескивая всю свою ревность, всю свою злость, все свое отчаяние.
— Не останавливайся, — прошептала она.
Он не останавливался. Он целовал ее, кусал губы, шептал что-то неразборчивое. Она стонала — громко, не сдерживаясь, в голос. Ее пальцы царапали его спину, оставляя красные полосы.
Он чувствовал, как она напрягается, как дыхание сбивается, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него. Он ускорился, и вдруг она вскрикнула — отчаянно, сладко, — и все ее тело содрогнулось. Оргазм накрыл ее волной, и она замерла, прижимаясь к нему.
Он кончил следом, уткнувшись лицом в ее плечо, и они лежали, тяжело дыша, переплетенные.
— Тебе было хорошо? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Очень.
— И как?
— Страшно. Хорошо. Не знаю.
Он смотрел на нее долго, потом поцеловал — нежно, почти благоговейно.
Она обняла его, прижалась щекой к его груди.
— Не уходи сегодня, — прошептала она.
— Не уйду.
Он остался. Они заснули в обнимку, и утром, когда она проснулась, он все еще был рядом. Но когда он открыл глаза, они снова стали холодны.
— Доброе утро, графиня.
— Доброе утро, граф.
Они пили чай, как чужие. Но под столом их пальцы переплелись.
Глава 18. Назначение в Константинополь
Санкт-Петербург, осень 1819 года.
Прошло два года с тех пор, как Анастасия стала графиней Пален. Два года, и она до сих пор не привыкла. Не привыкла к этому дому, к этим стенам, к этому мужчине, который был ее мужем по принуждению и любовником по ночам.
Днем они оставались чужими. За завтраком — сухие фразы о погоде, о делах, о приглашениях. За ужином — молчание, изредка прерываемое короткими репликами. Она научилась не смотреть на него, когда он не смотрел на нее. Он научился не касаться ее при посторонних.
Но ночами... Ночами он приходил к ней. Или она к нему — теперь это не имело значения. Они занимались любовью яростно, иногда нежно, иногда грубо, выплескивая все, что не могли сказать словами. Она научилась получать удовольствие и перестала стыдиться этого. Он научился быть нежным и перестал бояться, что это сочтут слабостью.
Но между ними все еще была стена. Непреодолимая. Они не говорили о чувствах при свете дня. Только в темноте, шепотом, после того как тела насыщались друг другом.
Сегодня за ужином Алексей был мрачнее обычного. Он пил вино — красное, французское, — почти не прикасаясь к еде, и смотрел в одну точку на скатерти. Анастасия ждала. Она знала
