Подробно рассказываю Степке, как оно будет.
– Вечно ты глупость какую выдумаешь, – ухмыляется Степка.
На самом деле воображаемые приключения тирана Эдварда ему нравятся – я же вижу. Солнце уже зашло, снизу, с полей и озера прилетел пронзительно холодный ветерок. Я ежусь и прошусь к Степке в тепло. Он распахивает полу своего зипуна и пускает к себе – погреться. У Степки жесткая, но уже широкая грудь и ребра, как стиральная доска. Я провожу по ним пальцам, он подпрыгивает и дерет меня за волосы.
– Ну расскажи еще, как Эдвард со скотником уездом правят, – просит Степка. – Вот заместо отца Даниила в церкви у них – кто? Небось хряк ваш Васька? А попадьей матка евонная с поросятами, да? Ах-ха-ха!
* * *
Я взяла с собой в тряпицу кусок хлеба с солью и сидела в вазоне с самого утра. Догадывалась, что нянюшка Пелагея ищет меня по всей усадьбе, чтобы хоть как-то привести в порядок к приезду Александра Кантакузина, но – что мне? И что ей – в первый раз, что ли?
Коляску с кучером отец на станцию не послал, видимо, счел, что не велика птица. Я издалека увидела, что везет Александра мужик из Черемошни. Хотела досидеть до их подъезда, но отчего-то спрыгнула, и спряталась за пестренький по осеннему времени куст.
Потом побежала через парк, но возница успел раньше – гнал лошадку по аллее, желая, должно быть, поскорее выпить на кухне чарочку и заесть Лукерьиным пирогом. На парадной лестнице меня караулила Пелагея. А в конторе, через крытую галерейку которой я хотела прошмыгнуть в дом, Тимофей. Ему-то я и попалась. Надо было лезть в окно в торце северного крыла.
Пока меня втроем (Пелагея, Настя и Тимофей) причесывали, умывали и переодевали, я думала – позовут в столовую к обеду. Не позвали, наверное, отец, не зная, чего от меня ждать, не хотел сразу пугать нового насельника. Вдруг я запущу в него картошкой, вылью за шиворот компот или сделаю себе татуировку из ежевичного десерта?
После обеда Александр пошел погулять и посмотреть усадьбу. Мы с Пелагеей видели сверху, как он долго стоял у фонтана, но я ничего не могла сделать. Потом Пелагея немножко успокоилась и предложила нам прилечь и отдохнуть. Я сразу согласилась. Когда нянюшка заснула, я скатала коврик в ком под одеялом, оделась и осторожно отправилась на разведку. Начала, конечно, с кухни. Там как всегда казалось, что идет война. Лукерья, словно полководец, ведет и бросает в бой полки кастрюль, взводы сковородок, батареи чугунков. Кругом чад, зарево, грохот, ругань и призывы к атаке. Я привыкла, а многие в первый раз пугаются.
– Лукерья, ну как тебе Александр? – спросила я, пробравшись сквозь сражение, ведущее всего лишь к приготовлению ужина.
– Худой, – ответила Лукерья. Предсказуемо. У нее для людей только две градации – худые и «в теле». Если бы Александр оказался «в теле», его бы пришлось возить на тележке…
Настя на лестнице полировала замшей перила.
– Настя, ты Александра видела? Что скажешь?
– Пригожий молодой человек, – сказала Настя и яростно затерла грязное пятно, оставленное, должно быть, моими руками. – Приличный. Сразу видно – ученый, себя в чистоте соблюдает и со всякой шантрапой не водится.
Тимофей посмотрел на меня с настороженностью, но поскольку в данный момент относительно меня никаких указаний не поступало, решил ничего не предпринимать.
– Тимофей, что ты об Александре…?
– Ндравный барич, – подумав, сказал камердинер отца. – Глазами так и зырк-зырк… Но Николай Петрович его обломают, это уж к гадалке не ходи…
Конюх Фрол блеснул узкими темными глазами:
– Пустой человек – сразу видно. В конюшню заглянул и вышел сразу. Ничего не спросил, ни одной лошади не огладил, морковку не дал.
Степка на заднем дворе чистил самовар.
– Ну, че, видал моего жениха? – вызывающе спросила я.
– Делать мне больше нечего, – хмуро ответил Степка. – За женихами гоняться. Сама за ним смотри.
– Он, между прочим, студент, – решила я еще поддразнить Степку.
– Подумаешь, – сказал Степка. – Видали мы!
– Где это ты студентов видал?
– Да сколько хочешь. Агитаторы в Торбеевку сто раз приезжали, за оврагом речи говорили, а я с Ванькой глядеть ходил.
– А чего ж меня не позвал?
– Малая ты еще была. И классово чуждая.
– Чего-о-о? Чего ж они там говорили-то?
– Говорили, чтоб помещиков пожечь, а землю крестьянам промеж собой поделить, – мстительно сказал Степка. – И еще чтобы Конституция была. Это, мне потом Ванька объяснил, чтобы царю жену сменить, нынешняя у него неправильная…
Я тут же вспомнила про быка Эдварда и напомнила Степке.
– Эдак и я могу ентим… агитатором быть, – презрительно сказала я.
– Дура ты, а не агитатор! – сказал Степка и хотел стукнуть меня по шее. Я увернулась.
«Ни на кого нельзя положиться, – подумала я. – Все самой надо…»
В осеннем парке, по которому к тому же еще и никто не ходит, легко читать следы. Я видела, что Александр сразу отправился к разрушенному театру. Я обрадовалась: он все знает! И догадалась: это королева послала мне своего родственника, чтобы он взял меня за руку и вывел, наконец, из-за стенки, которая стоит между мной и другими людьми. И теперь я, наконец, стану такой же как все люди на свете, слуги перестанут бояться моих выходок, а отец не будет прятать от гостей… Я всегда знала, что это возможно, но чего-то чуть-чуть не хватает… Теперь же все будет хорошо… Старые ивы еще стояли в листве и отливали серебром, а клены уже пожелтели. Радость зажгла меня, и я горела сильно и ровно, как тонкая восковая свеча в пещере среди несметных сокровищ. Александр шел мне навстречу по аллее, как в дивной галерее. Я сорвала красный берет и побежала ему навстречу. Он смотрел на меня с удивлением. Когда я остановилась перед ним, он спросил:
– Ты, должно быть, Люба?
– Да! – ответила я. – Здравствуй, Александр!
– Здравствуй, Люба. Ты можешь звать меня Алексом, – сказал он. – Меня так зовут все друзья.
Это имя показалось мне отвратительным, как скрежет ключа в несмазанном замке. Но – могу звать, а могу и не звать. Так он сказал.
– И что же теперь? – нетерпеливо спросила я. Мне нужно было немедленно узнать план. Как мы будем действовать вместе. Я была готова ко всему. Пусть он только скажет.
