Адель, просит, сложно устоять, но все же беззвучно упрашиваю. Только не это. Только не это. Но отец все-таки сдается:
– Ладно, я попробую.
Не успеваю я сдвинуться с места, как соседняя дверь открывается и на пороге показывается сам виновник. Он уж точно не старался привести себя в порядок, потому что на его по-утреннему румяных щеках следы от подушки, а волосы в беспорядке торчат в разные стороны.
– Надо поговорить, – заталкиваю я его обратно в комнату и закрываю за нами дверь.
– Оу, – морщится Кит, потирая предплечье, на котором наверняка остались следы от моих пальцев. – Мне кажется или раньше ты вела себя со мной нежнее?
– Ты уедешь отсюда и никогда не вернешься, – говоря я, глядя ему прямо в глаза.
Он смеется:
– Слушай, мне тебя уже жалко. Потому что если ты считаешь, что я получаю удовольствие оттого, что нахожусь здесь, напрасно.
– Вот и чудесно, проваливай. Просто чтобы ты был в курсе: наши предки собираются запихнуть себя в мой университет.
– Чего? – морщится он.
– Вот видишь, хотя бы в одном мы согласны. Так что приготовь веские аргументы отказаться – и adieu. Париж ждет.
Кит бросает на меня ледяной взгляд.
– Они наверняка скажут за завтраком, так что удачи. – И я выхожу из его комнаты.
По мере приближения к столовой слышны голоса. Родители уже там. Мама суетится на кухне, накрывая на стол, остальные же тихо беседуют.
– Мне кажется, я уже разучился держать правильно, – говорит отец. Теперь я вижу, что у него на руках малыш и папа с улыбкой его разглядывает.
– Это невозможно забыть, – отвечает Антон. – Оно остается на уровне инстинктов.
– Кажется, он похож на тебя.
– Ну разумеется, он на меня похож, он же мой сын.
Я чуть откашливаюсь, обозначая свое присутствие, и вхожу в комнату:
– Доброе утро.
– Здравствуй, солнышко. Как спала? – Адель целует меня в макушку. Я лишь киваю. Сама же гляжу на то, как папа играет с чужим ребенком. Это на самом деле забавно, потому что таким мягким и теплым голосом он не разговаривает почти никогда.
– Диан. – Обычно, когда он использует такой тон, это означает, что ему что-то нужно.
И мама распознает его намерения очень точно.
– Даже не думай, Северов, – отвечает она. – Мы закрыли этот вопрос еще пятнадцать лет назад.
– Ты даже не знаешь, что я хотел сказать.
– Я прекрасно знаю, – повернувшись, бросает она взгляд через плечо. – Поэтому сразу отвечаю: нет.
Мы смеемся.
Кит спускается через пять минут, и я рада, что он выдержал паузу. Он здоровается со всеми, игнорируя только своего отца, и это не остается не замеченным остальными. Мы садимся друг напротив друга.
Раздается звонок в дверь, мама уходит открывать. Возвращается же с букетом цветов.
– Ого, какая красота, – улыбается Адель. – И кому же они?
На что мама отвечает:
– Уж точно не нам с тобой, Адель, – а потом кивает в мою сторону: – От ее французского поклонника.
Кажется, Кит давится глотком воды, что так не вовремя сделал. Папа стучит ему по спине. А потом, широко улыбаясь, появляется он. Мой французский поклонник. Жан-Кристоф Картье.
Все началось на следующий день, как я вернулась из Парижа. Он просто нашел мой телефон на столе, и по фото на заставке ему не сложно оказалось сложить одно к другому.
– Это все-таки судьба! – произнес Жан-Кристоф, когда я вышла на связь, отыскав телефон через локатор.
А потом мы созвонились. Он летел в Москву по делам и в качестве благодарности за найденную пропажу попросил о свидании. Через месяц, в его следующую командировку, случилось еще одно. Он снова улетел и вот вернулся, на этот раз попросив официального разрешения у отца за мной ухаживать. Все сложилось одно к одному. Аристократическая внешность, голос, манеры, ориентиры и ценности. Я не могла не согласиться.
Вот и сейчас он целует меня в щеку, но не из-за того, что родители здесь. Пока наши отношения не переходят границ дозволенного, и я понимаю, как приятно, когда они начинаются настолько правильно и красиво.
– Приятно познакомиться. Жан-Кристоф.
Я ловлю взгляд Кита. Острый как нож, смазанный ядом, который он сейчас явно мысленно втыкает в шею француза. Что ж, это даже приятно.
Пока мой друг занимает место за столом, я слышу, как мама шепчет Адель:
– Честно говоря, зная отношение Виктора, я боялась, что не найдется такой мальчик, который его хоть на сколько-нибудь устроит. – Та тихо смеется. – Но как видишь…
Все места рядом со мной заняты, поэтому Жан-Кристоф садится напротив, рядом с Китом, и от осознания того, что приходится смотреть на них обоих, мне почти дурно. Потому что как бы мне ни хотелось не смотреть на Кита, теперь это физически не получается.
– Жан-Кристоф, какое красивое имя, – по-французски почти поет Адель. – Расскажите, чем вы занимаетесь.
– На данный момент мы сотрудничаем с одним из российских предприятий, – чуть заметно улыбнувшись, отвечает он. – Тянем сети и коммуникации в строящиеся здания и объекты.
– Как интересно. И давно ваша семья занимается этим?
– О нет, – улыбается он. – Моя семья ни при чем. Они простые фермеры в Пуатье. Я начал этот бизнес сам пару лет назад, так что, можно сказать, только начинаю путь.
– И надо сказать, вполне успешно, – добавляет отец.
– Благодарю, Виктор, – с ударением на «о». Сдержанный кивок. Скупая благодарность.
Плюс 200 очков команде Франции.
Левый фланг стола, где рядом с Жан-Кристофом сидят Адель и Эмиль, довольно качает головой. Разумеется, молодой, успешный парень, который уже в двадцать пять знает себе цену. И она ох как велика.
Правому же флангу, где рядом с Китом устроились моя мать и дядя Антон, откровенно плевать, хотя, возможно, и по той причине, что разговор идет на французском и Киту приходится переводить.
– А ты, Никит, чем сейчас занимаешься? – снова отец.
У меня вспотели ладони. Разве мне не должно быть все равно?
– Ничем, – абсолютно серьезно отвечает он. – Предпочитаю просирать собственную жизнь, пока есть такая возможность. – По-русски.
Я прикрываю глаза.
Мне даже не нужно в этот момент смотреть на папино лицо. Я прекрасно знаю, что на нем написано. Минус 500 команде России. Игрок номер два практически убит.
– Что он ответил? – интересуется Жан-Кристоф, глядя на недоумение на лицах других.
– Он путешествует, – переводит Адель.
– О, вояж! – чересчур радостно восклицает наш французский друг. – Как это чудесно.
И воцаряется совсем неуютная тишина.
– Я не хочу менять собственное время на деньги, – снова произносит Кит. – Ведь именно этим большинство людей и занимается ежедневно, прожигая по восемь часов в день на ненавистной работе. Деньги
