времени отпущено нашему браку, пока очередная девица не начнет на него охоту, я просто не могла. И поэтому молча страдала. У меня была только бабушка, но даже ей я не решалась признаться.
– Почему?
Мама, чуть улыбнувшись, пожимает плечами:
– Не те нравы. «Раз взрослая, чтобы замуж скакать, умей с мужем мириться и договариваться, а не под мамино крылышко каждый раз прятаться. Придешь – дверь не открою», – она еще моей маме так говорила, так что я не рассказывала. Да и стыдно было. А потом она заболела. Сильно и очень неожиданно.
– Чем?
– Я не знаю, Вик. День – и ее не стало. А дальше я помню все так смутно, словно не со мной было. Но сильнее всего – одиночество, огромное, убивающее. Все словно мимо меня шло: похороны, прощания, гости, проблемы с домом, который, как оказалось, у меня хотели забрать. Но мне было все равно. Я перестала есть, спать, настолько похудела и обессилела, что даже не понимала, кто и какие бумаги мне подсовывает. Если бы мне сказали тогда переписать все имущество на другого человека, я бы этого даже не поняла. Не ездила на учебу, просто закрылась в том старом доме, чтобы умереть. У меня в голове не возникло ни единой мысли, почему я все еще здесь, почему меня на улицу не выгнали, кто устраивал поминки, как появлялась еда в холодильнике.
– Это был папа, да?
Она кивает:
– Знаешь, сложно заставить человека жить, если он не хочет, а я тогда слишком многих потеряла. Он показывал меня врачам, но они не могли помочь. У меня не было ни одной из известных болезней. А потом настал день, когда я потеряла сознание, а пришла в себя уже у него на руках. Я никогда не смогу забыть его глаза, переполненные страхом, как он просил, умолял меня не сдаваться. «Я запрещаю тебе!» – кричал он на меня, пытаясь заставить бороться. Уже гораздо позже он признался, что знал о болезни бабушки и не смог себе простить, что не выдержал данного ей обещания быть в тот момент со мной рядом. А я мечтала, чтобы он ушел. И боялась этого больше всего на свете.
Я даже не знаю, как много прошло времени. Те дни помню смутно. Я проснулась ночью, в больнице. А он сидел на полу, облокотившись спиной на кровать. И, закусив кулак, беззвучно плакал, думая, что никто не увидит, не узнает о том, что он выбился из сил, что достиг предела и даже его возможности не бесконечны. И вдруг изнутри, из самых последних сил мое все еще живое сердце вдруг вспомнило, как сильно я люблю его. На глаза навернулись слезы, но даже на них сил не было.
С огромным усилием я протянула руку и погладила его по щеке. Виктор всегда был таким красивым. Он обернулся, и я прошептала еле слышно: «Обними меня». Осторожно приблизившись, он сомкнул руки вокруг моего исхудавшего тела так нежно и трепетно, что впервые за несколько месяцев я поняла, как сильно на самом деле он меня любит. А моя любовь – она никуда не исчезала.
И я вдруг осознала, почувствовала всем телом, как ему больно. Что все это время я только брала и так мало давала взамен, принимая его заботу как должное, хотя сама должна была о нем заботиться. И снова он, как всегда, он, вытирая пальцами мои щеки, по которым все-таки катились слезы, умолял: « Я обещаю, что никогда больше не дам тебе повода сомневаться. Я люблю тебя настолько сильно, что ты даже не можешь представить. Только, пожалуйста, не уходи. Я без тебя не смогу».
А я как завороженная глядела в его глаза, гадая, за какие заслуги мне так повезло. Какой глупой была, не понимая, что такая любовь дается не всем. Она – подарок, благословение. И больше я никому не позволю ее отнять.
Думаю, именно тогда я приняла самое важное решение. А счастье? Счастье в каждой семье свое. Но оно не появляется само по себе, не рождается вмиг и не берется из ниоткуда. Это решение – делать счастливым другого каждый день. Это труд и большая мудрость, которая, к сожалению, приходит только после таких ошибок.
– Но у вас вышло, – говорю я, мягко улыбаясь.
– И у тебя выйдет. Однажды все сложится как нужно.
– Да, вот только он не готов меняться ради меня, а я не готова жертвовать своими мечтами ради него.
Конечно же, она не знает, что я говорю не о Жан-Кристофе, а о совсем другом парне.
– Тогда просто подожди. Жизнь сама подскажет. А если тебе нужен совет или просто поддержка, я здесь. У меня не было того, к кому я могла прийти. И это больно. Поэтому, что бы ни случилось, даже если ты трижды виновата, мои двери всегда будут для тебя открыты.
– Спасибо, мам, – шепчу я, а потом обнимаю ее крепко-крепко, наверное впервые за последние пару лет, и тихо добавляю: – Прости, что не говорила. Но я так тебя люблю.
16. Один – один
Наклонившись к зеркалу и приоткрыв рот, я пытаюсь нарисовать ровные стрелки. На раковине лежит телефон с открытым туториалом, но моя рука упорно не хочет постигать это искусство. Три первые попытки уже стерты, и грязные ватные диски валяются в мусорном ведре.
– Вика, открой, – раздается стук в дверь, так что, вздрогнув, я размазываю черную подводку. – Ты уже два часа торчишь там. Впусти меня. Мне нужно буквально десять минут! Я уже опаздываю!
Тяжело вздохнув, я беру очередной ватный диск.
– Прости, но у меня свидание с Жан-Кристофом.
По ту сторону двери слышен сдавленный выдох.
– У меня тоже свидание, если ты забыла.
Разумеется, не забыла, успела на его же телефоне прочитать, потому и закрылась здесь постигать великое искусство рисования.
– Ты знала, что я буду после пробежки и весь мокрый.
Конечно знала, потому и сижу тут уже час.
– Не думаю, что твоя… подружка… настолько привередлива, что не вынесет запаха пота.
Слышно, как Кит приваливается спиной к входной двери.
– Ты это делаешь специально, да? – почти обреченно произносит он.
– Понятия не имею, о чем ты.
– Просто признайся, что ты ревнуешь.
Тут я уже не выдерживаю и распахиваю дверь.
– Тебя? – смеюсь я, глядя ему в глаза. Мы застываем по обе стороны порога. – Не смеши.
Отодвинув меня в сторону, Кит проходит внутрь, и я спокойно его пропускаю, улыбаясь. Потому что стоит ему повернуть кран,
