дворе, Тая шагает метрах в двадцати позади, направляясь в сторону аллеи.
Моросит мелкий дождь. Я достаю из кармана ключи от замка и наклоняюсь к велосипеду.
И вдруг тишину парковки разрывает оглушительный, дикий рев мотора.
Я резко поворачиваю голову.
Из-за угла на сумасшедшей скорости, стирая шины об асфальт, вылетает красный хэтчбек Анжелы. Машину кидает из стороны в сторону на мокром асфальте. Она летит прямо на меня.
Я вижу сквозь лобовое стекло искаженное истерикой лицо Анжелы. Вижу её размазанный макияж.
Визг тормозов бьёт по ушам, но скорость слишком велика.
Я пытаюсь отпрыгнуть, но времени не остаётся. Удар бампера приходится по ногам. Мир делает бешеный кувырок. Металл с хрустом бьёт по рёбрам, меня подбрасывает в воздух и с силой швыряет на мокрый, жесткий асфальт.
Голова взрывается вспышкой ослепительной боли.
Я лежу на спине, чувствуя во рту солёный вкус крови. Воздух не идёт в лёгкие. Звуки становятся глухими, словно я под водой.
Сквозь мутную пелену и звон в ушах я слышу один-единственный звук, который прорывается через эту тьму.
Пронзительный, полный абсолютного, животного ужаса женский крик.
— МА-А-А-АРК!!!
Её шаги звонко стучат по лужам. Она падает на колени прямо на грязный асфальт рядом со мной. Моё зрение расплывается, но я чувствую её маленькие, отчаянно дрожащие руки на своем лице.
— Марк! Марк, не закрывай глаза! Господи, пожалуйста!
Снежная Королева плачет. Её слезы капают мне на щёки, смешиваясь с дождём.
Я хочу сказать ей, чтобы она не плакала. Хочу сказать, что всё нормально. Но из горла вырывается только хриплый, булькающий кашель. Тьма затапливает сознание, и последним, что я чувствую перед тем, как окончательно отключиться, становится тепло её рук.
Глава 24 (Тая)
Стерильная белизна больничного коридора режет глаза. Кажется, я не дышала всё то время, пока выла сирена скорой, пока врачи в приёмном покое кричали что-то про «закрытую черепно-мозговую» и «множественные переломы», пока Марка на каталке увозили за тяжёлые двойные двери реанимации.
Я сижу на узком пластиковом стуле, сжавшись в комок. На моих руках — его кровь. Она уже засохла, стягивая кожу, но я боюсь идти в туалет и смывать её. Кажется, если я это сделаю, последняя связь с ним оборвется. В руках я до боли сжимаю своё серое худи — то самое, которое он вернул мне всего полчаса назад. Оно всё ещё хранит тепло его тела.
— Девушка, вы к кому? — ко мне подходит пожилая медсестра.
Я поднимаю голову, и, кажется, мой взгляд пугает её.
— К Соболеву... Марку... — голос звучит хрипло, словно я наглоталась битого стекла. — Пожалуйста, скажите, он...
— Идёт операция. Состояние тяжёлое, но стабильное. Ждите врача, — сухо, но не злобно отвечает она и уходит.
Тишина в коридоре становится невыносимой. Я закрываю глаза, и передо мной снова и снова прокручивается этот кадр: красный хэтчбек, визг тормозов и Марк, отлетающий на асфальт, как тряпичная кукла. Я видела лицо Анжелы. Это не было случайностью. Это была пьяная, слепая месть брошенной женщины.
Тяжёлые шаги в конце коридора заставляют меня вздрогнуть.
Роман Соболев появляется внезапно. На нём нет того безупречного пальто, галстук ослаблен, а лицо кажется постаревшим на десять лет. Он идёт прямо ко мне, и я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула.
— Ты, — он останавливается напротив, его глаза сканируют меня. — Та самая репетиторша?
— Да, — я встаю, пытаясь унять дрожь в коленях. — Таисия.
Он молчит, глядя на мои окровавленные руки, на мятую толстовку в моих пальцах. Его маска ледяного олигарха на секунду дает трещину, и в глубине глаз я вижу то же самое, что чувствую сама — первобытный ужас.
— Девчонку, что сбила моего сына, задержали, — произносит он бесцветным голосом. — Её отец уже обрывает мне телефоны, но я его уничтожу. Сотру в порошок вместе со всей их семьёй.
Я ничего не отвечаю. Мне плевать на Анжелу. Плевать на месть. Я хочу только одного — чтобы дверь открылась, и врач сказал, что Марк будет жить.
Проходит вечность, прежде чем выходит хирург. Он стягивает маску, его лицо серое от усталости.
— Соболев? — врач смотрит на Романа. — Жить будет. Парень крепкий, спортсмен, это его и спасло. Тяжёлое сотрясение, перелом трёх рёбер — одно задело лёгкое, пришлось ставить дренаж. Перелом ключицы и сильные ушибы. Сейчас он в медикаментозном сне.
Я чувствую, как из легких выходит весь воздух. Живой. Он живой.
— К нему можно? — быстро спрашивает Роман.
— Сейчас нет. К утру переведем в палату интенсивной терапии, тогда разрешу на пять минут.
Отец Марка кивает, достает телефон и отходит в сторону, уже начиная раздавать указания своим помощникам: лучшие лекарства, отдельная палата, охрана.
— Таисия, — он оборачивается ко мне. — Езжай домой. Ты выглядишь так, будто сама под машину попала. Я пришлю за тобой машину утром.
— Нет, — я упрямо вскидываю подбородок. — Я никуда не поеду. Я буду ждать здесь.
Он хочет возразить, я вижу это по его глазам, но потом просто кивает.
Марка переводят в палату только на рассвете. Мне разрешают зайти первой — кажется, Роман Соболев оценил моё ночное бдение в коридоре.
В палате тихо, только мерно пищат приборы. Марк кажется непривычно маленьким на этой огромной белой кровати. Его голова забинтована, на лице ссадины, плечо зафиксировано сложной конструкцией.
Я сажусь на стул рядом, осторожно беру его за руку. Она тёплая. Настоящая.
— Привет, мажор, — шепчу я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы.
Его пальцы в моей руке едва заметно вздрагивают. Ресницы подрагивают, и через мгновение он медленно, с трудом открывает глаза. Взгляд мутный, сфокусированный на мне не сразу.
— Тая? — его голос — едва слышный шепот. — Ты... ты чего плачешь? Опять двойку... поставила?
Я всхлипываю, прижимая его ладонь к своей щеке.
— Четыре, Марк. Тебе поставили четыре. Ты сдал.
На его губах появляется слабая, почти призрачная ухмылка.
— Значит... Лондон... спасён?
— К чёрту Лондон, — выдыхаю я. — Слышишь? К чёрту всё, Марк. Только не пугай меня так больше. Никогда.
Он пытается сжать мою руку, его глаза на мгновение становятся ясными и глубокими.
— Худи... — шепчет он, косясь на толстовку, лежащую у меня на коленях. — Мой талисман... не сработал.
— Сработал, — я глажу его по руке. — Ты здесь. Ты жив.
Марк закрывает глаза, его дыхание становится ровным. Он засыпает, но в этот раз я знаю — он вернётся. А я буду рядом. Столько, сколько потребуется. Потому что Снежная Королева больше не боится растаять. Она боится только одного — потерять то, что делает её живой.
