Глава 25 (Тая)
Две недели.
Ровно четырнадцать дней оглушительной, звенящей тишины. С того самого момента, как я держала его руку в палате интенсивной терапии, мы не виделись и не переписывались. Но эта пауза была нужна нам обоим.
Две недели, чтобы каждый остался наедине со своими мыслями. У меня было время злиться, плакать, ненавидеть его за этот дурацкий спор и ненавидеть себя за то, что поверила. Но с каждым днём злость выветривалась, оставляя после себя только кристально чистую, обнаженную правду: когда я видела, как он без сознания лежит на мокром асфальте, мой мир рухнул. Внутри меня всё перевернулось. И сейчас я точно знаю: я готова дать ему шанс. Готова выслушать.
Сегодня утром Лера принесла новости от Глеба — Марка перевели в обычную палату, и к нему разрешили пускать посетителей.
И спустя всего полчаса я уже иду по вымощенной плиткой дорожке больничного сквера. Весеннее солнце слепит глаза, щебечут птицы — какой-то сюрреалистичный контраст с тем ураганом, который бушует у меня в груди. Медсестра на посту говорит, что он упросил вывезти его на улицу подышать свежим воздухом.
Я замечаю его издалека.
Он сидит в инвалидном кресле под раскидистым деревом — с переломом ноги, ключицы и ребер костыли пока противопоказаны. На нем широкая, мешковатая больничная пижама в синюю клетку, правое плечо надежно зафиксировано сложным корсетом, а левая нога в гипсе вытянута вперед. Он выглядит похудевшим, бледным, но для меня сейчас нет никого красивее.
Я делаю глубокий вдох и на деревянных ногах подхожу ближе. В руках я до побеления костяшек сжимаю дурацкий целлофановый пакет.
Шуршание выдает меня с головой.
Марк медленно поворачивает голову. Его темные глаза на секунду расширяются от удивления, а затем лицо озаряется такой светлой, искренней и беззащитной улыбкой, что у меня перехватывает дыхание.
— Привет, Снежная Королева, — его голос звучит немного хрипло. — Я так рад тебя видеть.
— Привет, — я останавливаюсь в шаге от его коляски, чувствуя себя до ужаса неловко. Нервно тереблю ручки пакета, заставляя целлофан противно шуршать. — Вот. Держи. Это бананы и апельсины. Говорят, витамин С помогает костям быстрее срастаться.
Я звучу как полная идиотка. Выпаливаю это скороговоркой и чуть ли не впихиваю ему этот пакет на здоровые колени.
Марк тихо смеется, но тут же морщится — смеяться со сломанными ребрами всё еще больно. Он кладет здоровую левую руку поверх моих нервно дрожащих пальцев.
— Спасибо, Тая. Присаживайся, — он кивает на пустую деревянную скамейку рядом со своей коляской.
Я сажусь на самый край, складывая руки на коленях. Повисает пауза.
— Я хочу поговорить, — наконец нарушаю я тишину, глядя на свои руки. Делаю судорожный вдох и поднимаю на него глаза. — Вернее... я готова обсудить всё, что происходит, между нами.
Марк мгновенно становится серьезным. Его пальцы крепче сжимают мою ладонь, не позволяя отстраниться.
— Тая. Спор... это самая большая ошибка в моей гребаной жизни, — говорит он негромко. — Когда Дэн, сука, предложил этот спор в кафе, я был насквозь пропитан фальшью. Я играл роль, которую от меня ждали: мажора, капитана, парня, которому плевать на всех. Я не видел за твоими очками живого человека. Я видел просто вызов.
Он тяжело сглатывает, не отрывая от меня взгляда.
— Но потом случилась библиотека. Твои лекции. Потом я увидел, как ты пашешь в кафе. Как ты защищала меня перед отцом на парковке... Ты сломала все мои настройки, Тая. Я отменил этот спор еще до того, как всё случилось в общаге. Я швырнул ключи Дэну и отдал ему машину, потому что мне стало мерзко от самого себя. Я хотел прийти к тебе и всё рассказать... но струсил. Побоялся, что ты больше никогда на меня не посмотришь.
Слушая его, я чувствую, как рушится моя последняя броня. Слёзы, которые я так старательно сдерживала все эти две недели, предательски обжигают глаза.
— Когда эта машина... когда она тебя сбила, Марк... — мой голос срывается на дрожащий шепот, а по щекам текут горячие капли. — Я думала, что умру прямо там, на мокром асфальте. Мне стало так плевать на этот спор, на тачки, на Дэна и Анжелу. Я поняла, что если ты не откроешь глаза, мне не нужен никакой Лондон. И моя правильная, идеальная жизнь мне тоже не нужна.
Я закрываю лицо ладонями, всхлипывая, не в силах сдержать выплеск эмоций, которые копились четырнадцать дней.
— Эй, ну ты чего, — Марк тянется ко мне здоровой рукой, мягко убирая мои ладони от лица. Его пальцы бережно стирают слезы с моих щек. — Я здесь. Я живой, Скворцова. Немного помятый, но живой.
— Ты придурок, Соболев, — всхлипываю я, глядя в его потемневшие от нежности глаза.
— Твой придурок, — тихо поправляет он.
Расстояние между нами исчезает. Мне плевать на то, что мы в больничном сквере, плевать на проходящих мимо медсестёр. Я подаюсь вперёд, осторожно обхватывая его лицо ладонями, чтобы не задеть больную ключицу, и сама накрываю его губы своими.
Марк судорожно выдыхает, и его здоровая рука властно ложится мне на затылок, притягивая ещё ближе. Поцелуй выходит сильным, глубоким и отчаянным. В нём привкус моих слёз и невыносимого, сумасшедшего облегчения. Мы целуемся так, словно пытаемся компенсировать каждую секунду из этих двух недель разлуки.
Когда нам наконец начинает не хватать воздуха, я с трудом отстраняюсь, но оставляю лоб прижатым к его лбу. Мы оба тяжело дышим.
— Я хочу попробовать, Марк, — шепчу я, глядя прямо в его темные, сумасшедше красивые глаза. — По-настоящему. Без тайн, без споров и чужих ожиданий. Давай попробуем?
На его губах расцветает самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видела.
— Я буду доказывать тебе, что достоин тебя, каждый день своей жизни, Скворцова. Это я тебе обещаю.
Эпилог
Марк
Огромная кровать со сбитыми белоснежными простынями кажется эпицентром землетрясения. В полумраке спальни, разрезаемом лишь огнями ночного города за панорамным окном, звучит только наше сбитое, хриплое дыхание и влажные, сводящие с ума звуки скользящих тел.
Я нависаю над Таей, упираясь предплечьями в матрас по обе стороны от её головы. Каждое моё движение, каждый глубокий толчок вырывает из её губ сладкий, протяжный стон, который бьёт мне прямо по оголённым нервам. Полгода. Прошло целых полгода с того дня в больничном сквере, но я до сих пор не могу ей насытиться. Кажется, с каждым разом эта жажда становится только острее.
Её длинные ноги плотно обвивают мои бёдра, притягивая ещё ближе, требуя большего. Я скольжу губами
