сейчас скажу.
Взгляд его был пристальным, настолько прямым и тяжёлым, что у меня перехватило дыхание. Мне показалось, что воздух между нами стал густым, наэлектризованным. Искрил, как провода под напряжением, или воздух перед грозой.
От этого взгляда по коже пробежал разряд, не страха, а чего-то острого, запретного и невероятно живого.
— Хорошо, — медленно произнёс он. — Давайте вместе.
Он жестом показал на последнюю дверь в конце коридора. «Может, там». Мы подошли. Я взялась за ручку, всё ещё чувствуя на себе его взгляд, будто физическое прикосновение между лопаток.
— Кира? — тихо позвала я, толкая дверь.
Она открылась беззвучно. И мир перевернулся.
Сначала мозг отказался обрабатывать картинку. Слишком нелепо. Слишком пошло. Как кадр из дешёвого порно, которое случайно включается по телевизору.
На огромной кровати лежал Виталий Васильевич. Мой муж. В носках. В одних носках! Полосатых, спортивных. Всё остальное было сброшено на пол.
А на нём, извиваясь под тихую музыку, доносившуюся с террасы, сидела совершенно голая Алина. Девушка Данила. Её идеальные волосы растрепались, а на лице было выражение не столько страсти, сколько сосредоточенного усердия, будто она выполняла сложную работу.
Я замерла. Просто отключилась. Мыслей не было. Был только этот ужасающий, нелепый образ: полосатые носки моего мужа и бледная, извивающаяся спина «надувной куклы».
Рядом со мной Данил издал звук, похожий на хриплый выдох зверя, которому всадили нож в бок. Он не закричал. Он дёрнулся. Одним резким, страшным движением он отодвинул меня в сторону — аккуратно, но с такой силой, что я отлетела к стене. И вошёл в комнату.
— Даня! — завизжала Алина, пытаясь прикрыться.
— Что… — начал Виталий Васильевич, пытаясь приподняться на локтях, его лицо было красно и глупо.
— Это не то, что ты думаешь! — завопила Алина, сползая с кровати и хватаясь за простыню. — Мы… мы уже пять лет вместе! Я с ним встречаюсь дольше, чем с тобой знакома! Это не измена тебе!
Пять лет. Слово прозвучало, как приговор. Пять лет. Значит, когда Кира болела анорексией, когда я проваливала одну франшизу за другой, когда я пыталась шутить и краситься, чтобы хоть как-то оживить наш брак… он уже был с ней. С этой… куклой.
Данил не слушал. Он, казалось, оглох. Его лицо было каменным, только желваки играли на щеках.
Он шагнул к кровати, сгрёб Алину за руку и с силой швырнул её прочь, на пол. Потом повернулся к Виталию Васильевичу.
Мой муж, всё ещё в своих дурацких носках, попытался что-то сказать. Но Данил уже заносил руку. Кулак был сжат так, что костяшки побелели. Время замедлилось.
Я видела, как мускулы спины Данила напряглись под свитером, как сместился центр тяжести.
Сейчас он его убьет!
Точно убьет…
В комнате повисла тишина. Прервалась даже музыка с террасы. Будто весь мир затаил дыхание, наблюдая за этим диким, грязным спектаклем в дорогом шале.
Глава 8. Удары судьбы
Я видела, как мускулы спины Данила напряглись под свитером, как сместился центр тяжести.
Сейчас он его убьет!
Точно убьет...
Кулак уже летел в челюсть моего мужа, когда что-то щелкнуло в воздухе. Как будто реальность переключила канал. Я уже видела это: удар — и голова Виталия Васильевича мотнулась назад, он рухнул на подушки, зажимая разбитый рот. Алина визжала, пытаясь натянуть простыню на свою идеальную фигуру. Но этого не случилось.
Данил развернулся.
Его глаза горели. В них было всё — ярость, боль, унижение, какая-то дикая, первобытная энергия, которой некуда было деться. Он сделал два шага и оказался передо мной. Я даже не успела вдохнуть, как его руки схватили меня за плечи, притянули к себе вплотную, и...
Он поцеловал меня.
Не нежно. Не спрашивая разрешения. Это был поцелуй человека, который только что предотвратил убийство и теперь выплескивал весь адреналин в одно-единственное движение. Грубо, горячо, отчаянно. Его губы вминались в мои, руки сжимали спину, прижимая к нему так, что я чувствовала каждую клетку его тела сквозь тонкую ткань платья.
Мой мозг закричал: «Что происходит?!» Но тело ответило раньше. Я, Ира Колмачева, жена этого ничтожества в носках, мать семнадцатилетней дочери, брокер провальных франшиз — я ответила на этот поцелуй. Сама не знаю как. Мои руки вцепились в его свитер, губы раскрылись навстречу, и я вдруг перестала быть собой. Я стала частью этого урагана, этой ярости, этой невероятной, невозможной свободы.
А потом что-то изменилось. Поцелуй перестал быть нервным, злым. Он стал... другим. Губы Данила замедлились, стали мягче, осторожнее. Его рука скользнула от моей спины к затылку, пальцы зарылись в волосы, и он поцеловал меня так, будто я была единственным человеком в этой проклятой вселенной. Нежно. Глубоко. По-настоящему.
У меня подкосились колени.
— Данил! — заверещала Алина, наконец обретя дар речи. — Ты что творишь?! Ты не имеешь права! Мы не расставались! Это не считается изменой!
Она пищала, как игрушка, у которой сели батарейки. Раздражающе, тонко, бессмысленно.
— Убери руки от моей жены!
Голос Виталия Васильевича прозвучал где-то сбоку, сиплый, но с привычными командными нотками. Я краем глаза увидела, как он вскочил с кровати, натягивая брюки прямо на голое тело, застегивая ширинку дрожащими пальцами.
Данил отстранился от меня. Медленно, нехотя, будто отрывал себя от чего-то жизненно важного. Его глаза смотрели в мои, и в них больше не было ярости. Было изумление. Чистое, мальчишеское, растерянное изумление.
— Вау, — выдохнул он одними губами. Потом повернулся к моему мужу, но сказал это всё ещё мне: — Никогда такого чувства не было. Будто на американских горках прокатился!
Виталий Васильевич, уже полностью одетый, подскочил к нам и с силой толкнул Данила в плечо.
— Отстань от моей жены, козёл! Слышишь? Руки убрал! Это моя жена! Моя!
Данил медленно, очень медленно повернул голову. Он посмотрел на Виталия Васильевича. Смотрел долго, изучающе, как смотрят на ползущего по асфальту слизняка — с лёгким любопытством и полным отсутствием уважения.
— Твоя? — переспросил он тихо. — Ты уверен?
Виталий открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел.
Кулак Данила взлетел снова. На этот раз без замаха, резко, как выстрел. Костяшки встретились с переносицей моего мужа с мерзким хрустом. Кровь брызнула фонтаном, Виталий Васильевич взмахнул руками и рухнул на пол, как мешок с картошкой, зажимая лицо и издавая нечленораздельные булькающие звуки.
Алина взвизгнула ещё громче и спряталась за кровать.
Данил посмотрел на свою руку, на разбитые костяшки, на кровь. Потом снова на меня. Его дыхание было тяжёлым, но глаза... глаза были ясными. Спокойными. И смотрели только на меня.
— Ирина, — сказал
