одна. Только пять лет спустя и с гораздо большей болью.
— Ты уехал.
— А ты не поехала со мной.
— Мне было двадцать два, Дан. Я училась. У меня был диплом, практика, вся жизнь была... — привязана к одному месту. К одному плану. К страху что-то изменить.
— Знаю, — он отпивает шампанское, и я смотрю, как двигается его горло. — Я не виню. Никогда не винил.
«Зато я виню, — думаю я. — Себя. За многое. За то, что не рискнула. За то, что выбрала безопасность — и получила Игоря. За то, что разменяла огонь на удобство.»
Приносят устрицы — огромное блюдо со льдом, такое большое, что официанту приходится нести его двумя руками. Раковины лежат на подушке из колотого льда, между ними — дольки лимона, ярко-желтые на белом, веточки укропа, какие-то фиолетовые цветы. Красиво. Как натюрморт. Как что-то из другой жизни — той, где люди не плачут в ресторанах в канун Нового года.
После приносят еще и огромное блюдо с морепродуктами гриль. Там самые разные креветки, лангустины, мясо мидий и прочее, прочее, от чего текут слюнки.
Дамиан начинает раскладывать их по тарелкам — ловко, умело — и я понимаю, что голодна. По-настоящему голодна — не ела толком со вчерашнего дня. Желудок сжимается, напоминает о себе. Простое, понятное чувство. Голод. Не боль, не обида — просто голод.
— Ешь, — Даниил пододвигает ко мне тарелку. Жест простой, заботливый, и от него почему-то щиплет в носу. — Ты бледная.
— Я всегда бледная. Это генетика, а не симптом.
— Бледнее обычного. И под глазами круги. Ты вообще спала?
Четыре часа. Может, пять. Между слезами и кошмарами, в которых рыжие волосы превращались в пламя. И я его поджигала…
— Достаточно, — вру я.
Он не верит — это видно — но и не спорит.
Беру устрицу. Раковина холодная, мокрая, скользкая в пальцах. Выдавливаю лимон — сок течет по перламутровой поверхности. Подношу к губам, глотаю.
Вкус моря взрывается на языке — соленый, свежий, живой. Йод и водоросли, и что-то минеральное, глубинное. Холод, который становится теплом, когда спускается в желудок. Текстура — скользкая, но приятная, настоящая.
Хорошо.
Это слово приходит само. Простое, честное. Впервые за двое суток что-то кажется просто — хорошим. Без оговорок, без «но», без привкуса горечи.
Едим молча. Но молчание уже не давит — оно становится почти уютным, как теплое одеяло. Дамиан рассказывает что-то о своей последней экспедиции в Альпы — про группу японских туристов, которые фотографировали каждую снежинку, про лавину, которую они видели издалека, про закат над Маттерхорном. Даниил изредка вставляет комментарии — короткие, ироничные, точные. Я слушаю и киваю, и чувствую, как что-то внутри медленно оттаивает.
Почти нормальный Новый год.
Почти хорошо.
Как будто последних трех лет не было.
— Так почему? — спрашивает Даниил, когда устрицы заканчиваются. Тарелки пустые, лед тает в блюде, и он смотрит на меня — прямо, без уловок.
— Почему — что?
— Почему ты плакала. Здесь, когда мы пришли.
У меня холодеет внутри. Вопрос — прямой, как удар в солнечное сплетение. Без обходных путей, без вежливых намеков.
Дамиан снова кашляет — на этот раз громче, демонстративнее.
— Дан, серьезно…
— Все нормально, — повторяю я. И понимаю, что хочу рассказать. Почему-то именно им — почти незнакомым, но таким странно-безопасным. Может, потому что они ничего мне не должны. Может, потому что после сегодняшней ночи мы разойдемся, и я никогда их больше не увижу. Может, потому что молчать — больнее. — Мне изменили. Вчера узнала.
Слова падают на стол, как льдинки. Холодные, острые, окончательные.
Повисает тишина.
Даниил замирает с бокалом у губ. Его рука останавливается на полпути, и я вижу, как меняется его лицо — что-то вспыхивает в глазах, что-то жесткое, темное. Дамиан медленно ставит свой бокал на стол — стук стекла о скатерть кажется оглушительным.
— Вчера? — переспрашивает он. В голосе — неверие. И что-то еще, что я не могу определить.
— Ага, — киваю. Голос ровный, почти деловой. Как будто рассказываю о погоде. — Вчера. Увидела своими глазами, как он целуется с другой. И фото как он с ней… На нашем диване. Три года отношений — и вот так…
Слова выходят легче, чем я ожидала. Может, потому что я их уже произносила — мысленно, тысячу раз, всю бессонную ночь.
Голос не дрожит. Я горжусь собой.
— Мы должны были приехать сюда сегодня, — продолжаю, меня словно прорвало… — Это был мой подарок на годовщину. Три года вместе — пять дней в горах. Сюрприз. Я купила билеты, забронировала номер — тот самый, где сейчас высыпаюсь. Хотела сделать ему приятно. Смешно, да?
Смешно. Но… Никто не смеется.
Свечи на столе потрескивают. За окном снова взрывается фейерверк — синий, холодный.
— Мира... — начинает Даниил, и его голос звучит странно. Глухо. Сдержанно, будто он держит что-то взаперти.
— Не надо, — перебиваю. Поднимаю руку — жест, который должен выглядеть уверенным, но ладонь слегка дрожит. — Не надо жалости. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Я в порядке. Почти. Буду в порядке.
Когда-нибудь. Через год. Через пять. Может быть.
— Это не жалость, — он качает головой. Медленно, уверенно. — Это... — пауза. Он ищет слова, и я вижу, как двигаются желваки на его скулах. — Какой идиот изменяет такой женщине?
Смотрю на него. Он смотрит на меня — серьезно, без улыбки, без той легкости, которая была раньше. В его глазах — что-то тяжелое, настоящее.
— Такой — какой?
— Красивой, — говорит Дамиан. Голос мягкий, но убежденный. — Умной. С характером. С огнем.
— Ты меня не знаешь, — слова выходят резче, чем я хотела. — Ты видел меня двадцать минут. Пять лет назад двадцать минут.
— Я знал, — возражает Даниил. Наклоняется ближе, и его глаза оказываются совсем рядом — серые, с темными крапинками вокруг зрачков. — Пять лет назад — знал. Не двадцать минут. Год, Мира. Каждый день. Каждую ночь.
Каждую ночь…
Воспоминания вспыхивают — жаркие, яркие. Его руки на моей спине. Смех в темноте. Ощущение, что мир огромен и принадлежит только нам.
— И ты была... — он замолкает, подбирая слова. Я вижу, как он борется с чем-то — с привычкой молчать, с осторожностью, с чем-то еще. — Ты была как солнце, Мира. Яркая, теплая, живая. Рядом с тобой хотелось жить. Хотелось сворачивать горы и плевать на последствия.
У меня перехватывает горло.
Слова проникают куда-то глубоко — туда, где я спрятала ту девочку, что прыгала в холодную воду. Туда, где еще теплится что-то, что я считала погасшим.
— Это было давно, — голос хриплый, едва слышный.
— Может быть, —
