он наклоняется еще ближе, и я снова чувствую его запах. Кедр, дым, снег. — Но солнце никуда не девается. Иногда его просто закрывают тучи.
Тучи.
Три года туч.
Три года в тени, потому что кто-то другой хотел быть в центре.
Часы бьют без пятнадцати полночь. Низкий, густой звук плывет над рестораном, и люди вокруг начинают оживляться, переглядываться, поднимать бокалы. Пятнадцать минут до нового года. До новой жизни. До чего-то, чему еще нет названия.
Дамиан разливает остатки шампанского и машет официанту.
— Еще одну, пожалуйста. Ту же.
Официант кивает и исчезает.
— За новый год, — говорит Дамиан, поднимая бокал. Свет свечей играет на его лице, делает его мягче, теплее. — За то, что тучи наконец рассеиваются. За случайные встречи, которые, может, не такие уж и случайные.
Поднимаю бокал. Рука почти не дрожит. Почти.
— За новый год…
Даниил касается своим бокалом моего.
— За тебя, Мира, — говорит он тихо. Так тихо, что я едва слышу за музыкой, за смехом, за фейерверками. Но слышу. — За то, чтобы ты снова засияла. За то, чтобы ты вспомнила, какой была…
Пью. Шампанское кажется слаще, чем раньше. Мягче. Теплее.
Или это я наконец перестаю плакать?
Или это что-то внутри — что-то маленькое, хрупкое, почти забытое — начинает просыпаться…
6 глава
Десять. Девять.
Весь ресторан считает хором — сотни голосов, слившихся в один, — и я считаю вместе с ними. Губы двигаются сами, выталкивая слова, которые знает каждый. Воздух вибрирует от предвкушения, от электричества, которое накапливается перед разрядом…
Дамиан подливает шампанское — быстро, ловко, не пролив ни капли. Бокалы полные, золотистые в свете свечей, пузырьки бегут наперегонки к поверхности, толкаются, спешат.
Восемь. Семь. Шесть.
Даниил берет мою руку. Просто так — без предупреждения, без вопроса. Накрывает своей ладонью, большой и теплой, и его пальцы смыкаются вокруг моих. Жар проходит от точки соприкосновения вверх по руке, в плечо, в грудь.
Я не отнимаю. Не двигаюсь. Почти не дышу. Его кожа — сухая, теплая, приятная.
За окном небо уже расцветает первыми всполохами — красные и зеленые огни разрываются над горами, нетерпеливые, как дети, которые не могут дождаться подарков.
Свет отражается в стеклах, в бокалах, в глазах людей вокруг.
Пять. Четыре.
Сердце стучит громче, чем голоса вокруг. Я слышу его — гулко, отчетливо, в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Тех самых, которые держит Даниил.
Дамиан улыбается — широко, по-мальчишески, с ямочками на щеках, которых я не замечала раньше. Он поднимает бокал, и шампанское плещется в его пальцах.
Три. Два.
Даниил сжимает мои пальцы. Легко, но ощутимо. Сигнал, сообщение, обещание — что-то, чему я не могу дать название.
Я вдыхаю. Глубоко. Полной грудью. Воздух пахнет шампанским, хвоей, чужими духами и чем-то неуловимо праздничным — надеждой, может быть.
Один.
Мир замирает на долю секунды — та самая пауза между вдохом и выдохом, между старым и новым, между тем, что было, и тем, что будет.
— С Новым годом!
Ресторан взрывается криками, звоном бокалов, музыкой. Оркестр грянул что-то торжественное, кто-то запел, кто-то целуется — долго, страстно, не стесняясь. Кто-то обнимается — друзья, семьи, незнакомцы, которые в эту секунду стали ближе. Кто-то уже пляшет между столиками, опрокидывая стулья и не замечая этого.
Хаос. Счастливый, пьяный, живой хаос.
Мы чокаемся — втроем, наши бокалы встречаются с тонким хрустальным звоном, который каким-то чудом слышен сквозь весь этот шум.
— С Новым годом, Мира, — говорит Даниил, и его глаза — светлые, почти прозрачные в отблесках гирлянд и фейерверков — смотрят только на меня. Не на толпу, не на брата, не на небо за окном. Только на меня. И в этом взгляде столько всего, что я не могу — не хочу — расшифровывать.
— С Новым годом, — вторит Дамиан, и его голос теплый, искренний. — За лучший год в твоей жизни. За год, который все исправит.
Пью. Шампанское щекочет горло — тысячи крошечных пузырьков лопаются на языке, на небе. Кружит голову — или это не шампанское вовсе, а все остальное.
Новый год. Новая жизнь.
И впервые за двое суток я верю, что так и будет…
— На улицу! — Дамиан вскакивает, едва не опрокинув стул. Тот качается, грозит упасть, но чудом устает на ножках. — Фейерверки, быстро! Главный залп через десять минут!
— Там снег, — возражаю я, глядя на свои туфли. Красивые, бесполезные, абсолютно не предназначенные для чего-либо, кроме ровного паркета.
— Там праздник, — он протягивает мне руку. Широкая ладонь, приглашение, вызов. — Пошли, Мира. Ты обязана увидеть, как мы попытаемся сжечь этот курорт нахрен! Это традиция.
— Это случилось один раз, — вставляет Даниил. Его голос сухой, но в уголках губ прячется улыбка.
— Два.
— Ладно, два. Но во второй раз это был не совсем пожар. Скорее... интенсивное тление…
Смеюсь. По-настоящему, от души — грудь вибрирует, звук вырывается свободный, неконтролируемый. Я даже не помню, когда смеялась так в последний раз. При Игоре? Вряд ли. Он не любил, когда я смеялась громко. «Ты привлекаешь внимание», говорил он. Как будто это что-то плохое…
Беру руку Дамиана, поднимаюсь. Каблуки — красивые, высокие, тонкие, как иглы — тут же напоминают о себе. Нога подворачивается, я качаюсь, мир на секунду уходит из-под ног.
— Осторожно, — Даниил оказывается рядом мгновенно. Его рука — на моем локте, твердая, надежная. Он держит так, будто я хрустальная и одновременно. — Не хватало еще раз сбить тебя. В этот раз — буквально.
— Ха-ха.
Но я опираюсь на его руку. Позволяю себе опереться. И это... приятно. Надежно. Как что-то, о чем я забыла. Как что-то, чего у меня не было три года…
Мужского внимания и заботы? Вероятно.
Улица встречает нас морозом — он кусает щеки, забирается под пиджак, обжигает легкие. Встречает смехом — десятки, сотни людей, высыпавших из ресторанов, баров, домиков. Встречает грохотом салютов, от которого вибрирует воздух, вибрирует земля, вибрирует что-то внутри.
Небо над горами полыхает — зеленое, красное, золотое, синее. Снег искрится в отблесках, превращается в россыпь драгоценных камней — словно кто-то рассыпал крошечные бриллианты. Люди кричат от восторга, задирают головы, снимают на телефоны, обнимаются.
Волшебство.
Настоящее, без дураков, новогоднее волшебство.
Такое, в которое перестаешь верить, когда вырастаешь. Такое, которое считаешь выдумкой — пока не оказываешься посреди него.
— Держи, — Дамиан сует мне бенгальский огонь. Тонкая палочка, холодный металл. — Зажигай.
Он чиркает зажигалкой — раз, два — и огонек оживает. Вспыхивает, разгорается, начинает плеваться искрами. Золотые, белые, они разлетаются во все стороны,
