себе под нос и захлопнула двери, увидев через витражное окно, как они повскакивали с мест.
Я ретировалась в спальный вагон, проскользнула в отсек для сна и забилась под одно из сидений, которые раскладывались в кровать. Бежать было некуда, поэтому пришлось прятаться. Длина поезда была конечной, и не привлечь к себе лишнего внимания было сложно. Но я-то выросла в этих вагонах. Я знала каждый уголок и трещинку, и, что важнее всего, я, к огромному неудовольствию самого младшего из моих братьев, умела запирать двери снаружи. Жиль злился от моих проделок, когда мы всей семьей ездили на поезде к южному побережью, однако сейчас я благодарила судьбу за навыки, которые приобрела, развлекаясь во время долгих путешествий.
По коридору прогрохотал топот множества ног. В вагоне было так пусто без пассажиров, что я слышала каждого, кто проходил мимо кабинки. Как только они перешли в следующий вагон, я выползла наружу и сорвала одну из занавесок, закрывавших окно, с латунного стержня.
Двойным узлом я привязала внешнюю ручку к неподвижному металлическому стержню, подпиравшему короткий козырек, над дверью. Это не задержит их надолго, но хотя бы отвлечет и позволит мне выиграть время, чтобы добраться до локомотива.
За последним пассажирским вагоном шел почтовый, весьма неудобно запертый. Впрочем, не важно – я знала, что в какой-то момент мне придется забраться на крышу, потому что из пассажирских вагонов не было проходов к локомотиву. Я засунула пистолет за верхнюю резинку колготок и сбросила туфли, оторвав у колготок низ, чтобы удержаться на крыше.
Довольная тем, что сделала все, что могла, чтобы лучше удержаться наверху, я поднялась по столбу, поддерживающему часть крыши, и стала карабкаться наверх.
Поезд уже прилично разогнался, и зимний холод нещадно обжигал босые лодыжки, когда я ползла против ветра по крыше вагона. Я на мгновение оглянулась и увидела, что Феликс стоит на коленях и возится с патронами, перезаряжая пистолет. Из-за скорости поезда и ледяного ветра я была не в состоянии сделать хоть что-то: руки и ноги мигом окоченели на морозе.
Окружающий пейзаж проносился перед глазами по обе стороны поезда, а я внимательно смотрела на следующий вагон. Еще один, и я доберусь до тендерного отсека. Темно-серый дым паровоза вился прямо над моей головой, наполняя воздух пьянящим ароматом. Сердце переполняли всевозможные страхи, когда я уперлась ногами в небольшой гладкий металлический выступ, куполом поднимавшийся из центра крыши. Мысль о том, что я могу поскользнуться и разбиться насмерть, приводила в ужас. Если бы я могла ощутить что-нибудь, кроме бешеных порывов ветра, я бы, наверное, почувствовала, что дрожу, а мои пальцы и кисти побелели, когда я широко расставила их, удерживая равновесие. До козырька на крыше следующего вагона было всего несколько футов. Я должна была перепрыгнуть этот зазор, однако мне не хватало смелости. Я не могла набраться решимости, подобной той, что привела меня сюда, чувствуя, как она замерзает и становится недоступной, как тепло крови в моих руках.
– Крыша! – приглушенно крикнул кто-то позади меня.
Я оглянулась и обнаружила, что один из людей Феликса, выглянув из-за линии крыш, засек меня. Я не думала, что они меня убьют, но не все пули были предназначены для этого. Некоторые нужны для того, чтобы угрожать, заставлять и причинять боль. Серебристая вспышка растопила мою решимость, и я посмотрела вперед. В то же мгновение я заставила замерзшие конечности совершить прыжок.
Я ощутила удар холодного металла по щекам, приземлившись плашмя на крышу следующего вагона, и растянулась всем телом, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было ухватиться. Едва сориентировавшись, я поднялась и на отчаянно дрожащих ногах понеслась по крыше последнего вагона, как раз тогда, когда у лодыжек просвистели пули.
Отполированная сталь уступила место грубому камню, когда я запрыгнула в вагон-тендер, упав прямо на груду угля. Его куски впились мне в колени, разодрали тонкую ткань колготок и расцарапали кожу. К тому времени, когда я добралась до выпускного отверстия тендера, где его края расширялись к стенкам, чтобы забрасывать лопатой содержимое, мои колготки были все перемазаны кровью. Если бы я совершенно не окоченела на морозе, то чувствовала бы каждый болезненный ожог.
На сиденье в кабине машиниста сидел мужчина в дорогом костюме, но он был не один. Мой взгляд скользнул по остальной части локомотива и остановился на втором.
Жиль.
Его грудь пронзил рычаг регулировки. Проржавевший стержень выходил из его спины слева, и тело было втиснуто в небольшое пространство между самим двигателем и стенкой кабины. Мышцы его спины вздымались от предсмертных хрипов, а рычаг продолжал давить, заставляя медленно истекать кровью.
Теперь я чувствовала, как меня трясет. От увиденного внутри меня все сжалось, а дыхание мучительно перехватило. Человек на сиденье даже не смотрел в его сторону, словно наплевав на его агонию.
Где-то в глубине моей души зародился знакомый зов: меня обожгло изнутри, несмотря на жуткий холод, когда я попыталась подавить это новое ощущение. Пульс учащался, выгоняя из крови остатки «бликов», вычищая их из моих вен, и прежде неведомое чувство засияло во мне. Только, в отличие от той ночи в доме Верховного Наблюдателя, я не испытывала страха.
Я не понимала ни этой силы, ни ее ограничений. Я ни малейшего понятия не имела, как она проявится – очевидно, первый раз, когда это произошло, и стерли из моей памяти. Однако в ней была тяжесть, подобная тяжести стрелы на натянутой тетиве лука, и чем сильнее оттягиваешь тетиву назад – тем сильнее напряжение. Вид моего брата, медленно умиравшего от ржавого стержня в груди, высвободил это напряжение. Пружина в моей груди разжалась. Металлический козырек тендера начал рассыпаться под моей рукой.
Дикий крик вырвался из моего горла, и я вскочила с кучи угля, упав на колени прямо в кабину как раз в тот момент, когда человек Феликса повернулся на своем сиденье. Я потянулась за пистолетом, заткнутым за резинку колготок, и увидела, как мужчина бормочет ругательства. Увидев револьвер у меня в руке, он отреагировал быстро, и, когда я нацелила оружие ему в грудь, он ногой выбил револьвер у меня из рук, которые так онемели на морозе, что я не смогла держать рукоять достаточно уверенно, чтобы быстро найти спусковой крючок.
Револьвер пролетел по полу узкой кабины, с грохотом скатился по ступенькам и выпал наружу. Я пристально смотрела на убийцу моего брата, дыша неглубоко и часто, отвечая презрением на его взгляд. Он смотрел на меня сверху вниз, с насмешкой и самодовольством, напомнившими о его
