висках.
Когда я наконец вытащила себя из постели и побрела в ванную, Саратеш уже был на кухне. Он был… другим. Не тем язвительным кхарецем, что встречал меня с улыбкой каждый день. Сар был… статуей. Совершенно спокоен, холоден, отстранён. Он не язвил, не подкалывал, даже не смотрел в мою сторону. Просто указал подбородком на сложенное на кровати платье и маленькую коробочку.
Платье оказалось длинным, струящимся, цвета морской волны — невероятно красивым и чересчур праздничным, словно я собиралась не на слушание в суд, а на бал. Я надела его, чувствуя, как ткань, холодная и скользкая, словно саван, обволакивает кожу. Возмущаться не стала. Раз нужно надеть это, я надену.
За завтраком Саратеш кинул на меня один-единственный, нечитаемый взгляд, когда я вошла. Ни комплимента, ни колкости. Пустота. Он пододвинул тарелку с завтраком и уставился в окно. Тишина между нами была густой, липкой, как смола.
— Я… я хотела извиниться за вчера, — выдавила я наконец, хотя каждое слово рвало мне горло изнутри.
— Не нужно, — Сар перебил меня, не глядя. Потом натянуто, неестественно улыбнулся уголком рта. — Просто забудь.
Просто забудь.
Как? Забыть Сара? Вкус его губ — сухих, неподатливых, но таких манящих? Тяжесть его живой руки на моей талии, пальцы, выводившие на коже тайные, бессмысленные узоры? Запах его дыхания — смесь крепкого ароса и сладковатого дыма электронных сигарет? Забыть его дерзкий ум, его ярость, его боль, которые за эти две недели стали для меня важнее, чем должны были?
Или забыть только моё позорное, жалкое нападение? Мою попытку вломиться в его крепость с пьяной бравадой, которую он, разумеется, принял за глупость и отчаяние?
Дура! — снова застучало в висках. И эта злость, направленная на саму себя, оказалась спасительной. Она не дала мне расплакаться прямо перед Саратешом за столом. Не дала войти в режим полного самоуничтожения. Злость была горьким, но стимулирующим ядом.
— Нам пора вылетать, Ю, — сказал он после того, как мы оба безуспешно ковырялись в еде. — Твои вещи уже собраны. Они во флае.
— Спасибо, — пробормотала я, вставая. Голос звучал хрипло, я с трудом выдавливала из себя звук.
С гордо поднятой головой я прошла к выходу и на пороге обернулась. В последний раз взглянула на жилище, что стало моим пристанищем и безопасной гаванью последние две недели. Каменные стены, чёрный пол, минималистичная мебель — все такое ужасно мрачное, как и у меня в душе.
Мой взгляд упал на диван. На нём уже не было следов моего сна. Дроид «Ох» тихо жужжал, поправляя подушки, стирая последние свидетельства моего пребывания. По указке хозяина — стереть, забыть, вернуть всё на свои места. Я была аномалией, временным сбоем в его отлаженной системе. И сейчас систему чистили.
Во флае мы летели в гробовой тишине. Саратеш сидел за штурвалом, его профиль был напряжён, он что-то бормотал себе под нос, явно ругаясь. Я уставилась в окно. Подземный город Эвилла проносился мимо — величественный, чужой, враждебный. Башни, мосты, рекламные голограммы — все это должно было вызывать интерес, страх, что угодно. Но внутри была только пустота. Я же медленно умирала, и мир вокруг стал бесцветным и беззвучным пятном.
Я должна была радоваться. Скоро я увижу своего Ильхома, я снова буду «жива» официально. Скоро можно будет начать свой блог, свой крошечный акт сопротивления. Но сердце… сердце было не на месте. Как будто в самой его середине выросла чёрная, медленно гниющая опухоль. Она высасывала из меня радость, оставляя лишь болезненную, ноющую пустоту. Я не хотела уезжать. И от этого ненавидела себя ещё сильнее.
— Прилетели, — голос Саратеша вырвал меня из оцепенения.
Сар заглушил двигатели. Мы сели в мрачном частном ангаре. В свете одиноких ламп у дальних дверей стояла знакомая, мощная фигура. Ильхом. Мой адмирал Ильхом Гросс. Я узнала его сразу, по одному силуэту.
Дверь флая открылась с тихим шипением. Я сделала шаг и после резко развернулась обратно.
— А ты? — спросила я, и голос дрогнул.
Саратеш сжимал в руках мой коммуникатор. Костяшки пальцев на его живой руке побелели так, что казалось, он вот-вот раздавит прочный пластик.
— Я буду в суде, маленькая землянка, — сказал он, и в его голосе не было ни ласки, ни язвительности. Только сталь. — Возьми и иди к мужу. Моя миссия выполнена.
Саратеш протянул мой комм. Взяла и ощутила теплый пластик в руках. Повертела, сглатывая ком в горле.
— Так просто?.. — прошептала. Вопрос вырвался сам, как последний проблеск безумной надежды. Может, Сар скажет что-то ещё? Может, в его глазах промелькнёт хоть что-то?
— Совсем не просто, — он ответил твёрдо, без колебаний. Его серые глаза на мгновение встретились с моими, и в них я увидела не холод, а что-то худшее — решимость. Решимость оборвать все. — Но правильно. Прощай, Ю.
Саратеш отвернулся к лобовому стеклу, скрестив руки на груди. Разговор окончен и его решение принято. У меня не хватило сил ничего сказать. В горле стоял огромный, болезненный ком. А в груди, там, где должно быть сердце, зияла дыра, продуваемая ледяными ветрами.
Вот и всё.
Я сжала комм так, что пластик затрещал, подобрала широкий, скользкий подол этого дурацкого платья и выпорхнула из салона.
Потом побежала. Не пошла, а побежала, спотыкаясь. Я летела по холодному полу ангара, как утопающая к единственному спасительному берегу.
Он.
Ильхом Гросс.
Мой муж.
Он любит меня. Это было единственной незыблемой истиной в этом рушащемся мире.
— Иль! — крик вырвался хриплый, сдавленный.
Гросс был рядом. Его руки — сильные, твёрдые — поймали меня на лету и прижали с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я вцепилась в Ильхома, в ткань его формы, зарылась лицом в его шею. И тут хлынули слёзы. Тихие, беззвучные, отчаянные. Иль целовал меня в волосы, в виски, в мокрые щёки, бормоча что-то, и его голос был лучшим звуком на свете.
— Тихо, тихо, космическая моя, — он шептал, и его губы были тёплыми и отзывчивыми. — Всё кончено. Всё будет хорошо. Заседание пройдёт, и мы сразу улетим на Харту.
— Я… я… не поэтому… — заикалась, пытаясь унять истерику, но слёзы текли сами, смывая и стыд, и боль, и всё на свете.
— Знаю, — сказал Гросс просто, и в его голосе не было упрёка. Но когда я оторвалась и посмотрела в лицо мужа, в его неоново-синих глазах промелькнуло нечто сложное. Понимание. И какая-то тихая, сдержанная ярость. Не на меня. На ситуацию. На того, кто сидит в флае за нашими спинами.
Муж… Боже, что я делаю? Плачу
