от чего у меня сводит живот и я падаю на землю.
Несмотря на боль в паху, я хватаю её за лодыжку, прежде чем она успевает отойти от меня слишком далеко. Она падает вперёд. Мой план задушить её быстро рушится, когда я наблюдаю, как она проваливается сквозь пол.
От досады у меня поднимаются плечи. Эта девчонка — чертова головная боль.
Мне потребовалось десять минут, чтобы найти её. Она не провалилась ни на один этаж. Нет. Будучи такой драматичной задницей, как она, она решила спуститься в гребаный подвал.
Её тело безвольно лежит на сломанном столе, который она, очевидно, разбила. Её спина неестественно выгнута, и я знаю, что она сломала позвоночник.
Значит, её тело не полностью защищено от воздействия реального мира. Может быть, она потеряла сознание и врезалась в стол, не осознавая этого?
Мне всё равно.
Пыхтя, я поднимаю её на руки. Она лёгкая, как пёрышко, то ли из-за того, что она призрак, то ли из-за того, что я сильнее всего естественного.
Её волосы спадают мне на руку, длинные пряди смешиваются, и я ловлю себя на том, что вдыхаю их аромат, удивляясь тому, что запах клубничного шампуня последовал за ней в могилу, и тому, как я расслабляюсь.
Она стонет, пока я несу её наверх, в ближайшую спальню. Её маленькая рука тянется к моей рубашке, но я опускаю её на пол, прежде чем она успевает до меня дотронуться.
Не слышно ни звука.
Мне требуется целая секунда, чтобы понять, что произошло. Я смотрю на пустое место на полу, где она должна была лежать.
У меня сжимается челюсть.
Она провалилась сквозь чёртов пол. Снова.
Глава 7
Сэйбл
Это снова происходит. Та же скованность в шее. Тусклые очертания перед глазами. То самое ощущение в конечностях.
Только на этот раз мне не требуется столько времени, чтобы понять, где верх, а где низ, и почему я лежу на грязном полу, уставившись на пару мужских ботинок, освещённых утренним светом.
Этот ублюдок убил меня.
Снова.
Это уже…в который раз?
Я бы не провалилась сквозь потолок и не размозжила себе череп о бетонный пол в подвале, если бы он меня не преследовал.
Это уже начинает надоедать. Он загнал меня в ловушку. Это я должна бегать вокруг и ломать ему его чёртову шею.
Я давлюсь криком, когда, садясь, чувствую, как боль пронзает позвоночник. О боже. На этот раз мне по-настоящему больно.
— Хватит плакать.
Гребаный придурок.
Я осторожно поднимаюсь на дрожащие ноги, но не могу выдавить из себя ни слова. Комната кружится, и я поворачиваюсь под неестественным углом. Я зажмуриваюсь, ненавидя себя за то, что не смотрю на психопата, но мне нужно хотя бы две секунды, чтобы не провалиться сквозь землю и не умереть снова, как последняя идиотка.
Я не знаю, почему это произошло, но я точно знаю, что не смогу пройти через это снова. Это не только больно и крайне неприятно, но я ещё и не доверяю тому, что вижу перед собой. Кто знает, что вытворяют такие сумасшедшие придурки, как он?
Я хмурюсь, когда снова открываю глаза, ожидая увидеть унылый подвал.
Но я снова на кухне.
Он что?.. У меня пересыхает в горле, а внутренняя температура падает с прохладной до ледяной, когда я замечаю обеденный стул и кучу верёвок рядом с ним.
Он пытался меня связать?
Боже правый. Он собирался меня пытать.
Заметка для себя: держаться как можно дальше от моего убийцы — что будет невозможно, если я не смогу выйти за пределы участка, а он будет преследовать меня.
Из всех мест, где можно оказаться в ловушке, почему, чёрт возьми, это должно произойти именно здесь? Дом, в котором прошло моё детство, — вечный символ всего, что пошло не так в моей жизни. В данном случае — вся эта ситуация.
Нетерпеливый вздох мужчины привлекает моё внимание. Я отступаю на шаг, и глаза наполняются слезами, хотя я изо всех сил стараюсь их сдержать. Ненавижу себя за то, какой слабой я выгляжу и чувствую себя. По щеке скатывается ещё одна слеза, и я смахиваю её, надеясь, что он не заметит.
За последние сутки я проплакала больше, чем за всю неделю после смерти Эллы. Я никогда не плакала на людях — никогда. Даже на похоронах Эллы. Элдритам не пристало проявлять эмоции, а я всегда была слишком эмоциональна.
Нас с Эллой учили сидеть прямо, говорить сердечно и уважительно, а в её случае — знать, когда нужно бить в яремную вену. Эмоции — признак слабости. Они заставляют нас казаться людьми, а мы, Элдриты, — нечто большее, чем простые смертные.
Мы лучшие. Мы выше всех остальных. Поэтому нам нужно вести себя так же.
Не совсем те слова, по которым стоит жить, если из-за них единственные оставшиеся в живых члены нашей семьи оказались за решеткой за преступления, совершённые белыми воротничками, а моя мать с самого начала была сумасшедшей. То, что я Элдрит, не давало мне особого чувства превосходства, когда я питалась лапшой быстрого приготовления в дрянной квартирке.
Но эти слёзы кажутся бесполезными и такими жалкими.
Я сжимаю кулаки и пытаюсь выровнять дыхание. Но мой голос всё равно срывается и дрожит.
— Я просто хочу уйти. П-почему я не могу уйти?
Он делает шаг вперёд, и я рефлекторно отступаю.
— Вот вопрос, который я тебе задаю. Что бы ты ни натворила, исправь это. Отпусти меня.
— Отпустить тебя? Я… я ничего не делала.
Всё это не имеет смысла. Почему он здесь? И почему… почему он — единственное, к чему я могу прикоснуться?
Он пихает в мою сторону книгу.
— Покажи мне заклинание, которое ты использовала.
Это… а? Я усиленно моргаю. Нет. Это дурацкая книга от бабушки, и я была пьяна, чёрт возьми. Магия — это неправда. Заклинание было ненастоящим.
— Я… На самом деле это не должно было сработать.
Хотя я бы и не знала. Он появился и всё испортил. Дух Эллы мог бы уже быть в пути. Или, что более вероятно, это была пьяная, идиотская затея, которая закончилась тем, что меня убил кто-то, незаконно поселившийся в моём поместье. Вероятно, он живёт здесь и появился, когда я пыталась призвать сестру, потому что был недоволен вторжением. Это не объясняет, почему он меня видит или почему я могу прикоснуться только к нему, но это наиболее логичный вывод. Кроме того, что он имеет в виду, говоря «отпусти его»?
