Если ваш ответ будет отрицательным, я найду другого инвестора, — сказала я, глядя на него сверху вниз. — Идея слишком хороша, чтобы пылиться.
Он поднял на меня глаза. И снова улыбнулся. На этот раз улыбка коснулась глаз, сделав их ещё более глубокими.
— Вы так уверены в себе?
— Я уверена в том, что ваша империя задыхается от одиночества, господин Новски. Моя сеть — это окно. А кто открывает окна первым, тот получает свежий воздух. И власть над климатом в помещении.
На его лице мелькнуло что-то вроде уважительного интереса. Энор встал.
— Рискованно, — повторил он.
— Но я уже играю против правил, — парировала я. — И пока выигрываю.
Я протянула ему руку для прощания — чисто земной жест. Он на мгновение замер, изучая мою ладонь, как незнакомый артефакт. Потом принял её. Его пальцы были сухими, тёплыми, хватка не сильной, но невероятно уверенной. И вновь этот пронзительный, сканирующий взгляд. На этот раз он скользнул по моему лицу, к губам, потом вниз — к моей руке в его.
Сар напрягся и фыркнул.
— Могу ли я быть уверен, — раздался голос Новски, когда мы уже повернулись к выходу, — что курировать проект, в случае моего согласия, будете именно вы, госпожа Алотар?
Саратеш резко обернулся. Я почувствовала, как по его руке пробежала дрожь. Супруг открыл рот, чтобы сказать что-то колкое.
— Я подумаю, господин Новски, — сказала я, опережая Саратеша. Мой тон был таким же деловым и холодным, как у Новски. — До скорого.
Дверь закрылась, отсекая Энора от нас. Но я успела услышать тихий, низкий смех.
Я и Саратеш шли по коридору молча. И только выйдя на свежий воздух, Сар выдохнул, разжав кулаки.
— Космос! — прошептал Саратеш. — Он смотрел на тебя, как на… чертёж принципиально нового двигателя. Что это было?
Я прислонилась к Сару, утыкаясь лбом в его плечо. Адреналин отступал, оставляя слабость и странное, щекочущее нервы возбуждение
— Новски согласится, — сказала я, больше убеждая себя. — Он не сможет иначе. Этот жук уже просчитывает, как использовать мою идею.
— А ты? — Сар повернул меня к себе, его лицо было серьёзным. — Ты действительно будешь с ним работать? Лично?
Я открыла глаза и посмотрела на Сара. На своего мужа, в чьих глазах бушевала буря из ревности, страха и гордости.
— Я не знаю, — честно ответила. — Но я уверенна, что Новски только что сделал первый ход. Проверил на прочность. Теперь очередь за ним.
И где-то глубоко внутри, под слоем страха и усталости, что-то зажглось. Острый, холодный интерес. Игра только началась. А Энор Новски оказался тем противником, с которым играть было страшно, но безумно интересно.
Глава 94
Юлия
Обратная дорога была не поездкой, а вихрем мыслей. Я вертелась в кресле флая, прокручивая каждую секунду встречи, каждый взгляд Энора Новски. Его ледяная сдержанность, те ямочки, прорезавшиеся в момент улыбки, его пальцы на моих каракулях, — все не давало покоя.
— Ты радуешься, будто Новски уже подписал контракт, — хмыкнул Саратеш, его ладонь легла мне на бедро, как якорь в моём возбуждённом море. — А если откажет?
— От отличной идеи не отказываются, — отчеканила я, загибая пальцы. — Финансовый потенциал огромен. Техническая реализация проще, чем его «Единение». Социальный запрос зашкаливает. Если он откажется, значит, он не такой уж и великий предприниматель. И боится конкуренции!
— Конкуренции? — Сар повернулся ко мне, его пальцы слегка впились в мою кожу. — Ю, ты о чём? Что ты еще придумала⁈
— О том, что у меня есть план Б, — сказала я, глядя прямо в его серые глаза. — Мы создадим свой медиахолдинг. С нуля. «Голос» будет не приложением, а самостоятельной платформой. Пусть у Новски будет «Единение» — единый, монолитный, официальный голос системы. А у нас будет «Голос» — множественный, живой, настоящий. Мы составим ему конкуренцию.
Лицо Саратеша выразило такое искреннее, почти комическое недоумение, что я чуть не рассмеялась.
— То есть… Новски нам был не нужен? — медленно проговорил он. — Зачем тогда я устраивал эту… эту аудиенцию, если у тебя уже был запасной путь?
— Потому что путь через «Единение» самый быстрый и наименее рискованный, — вздохнула я. — Мой «план Б» — это годы работы, астрономические инвестиции, война на рынке, которую мы можем и проиграть. Я не ищу геройской смерти, Сар. Я ищу эффективности.
— Ты боишься трудностей? — в его голосе прозвучало неверие. Сар-то знал все, через что я прошла.
— Нет, — я откинулась на спинку кресла, уставившись в мелькающие за окном клочья облаков. — Просто это… знаешь, на Земле мой отец был… ну, как Новски. Только в сфере развлечений. Медиамагнат. Владел каналами, студиями, журналами. Когда я увлеклась соцсетями, а потом ушла в документалистику, он был счастлив. Говорил: «Яблочко от яблоньки. Ты — моя кровь, мой наследник». А я… — голос мой дрогнул. — Я была дура. Упертая, идеалистичная дура!
— Не говори так, — пальцы мужа мягко провели по моей щеке.
— Я отрицала своё сходство с ним! — вырвалось у меня, и слёзы потекли сами. — Хотела доказать всему миру, что я — не он. Что моя дорога другая. Я снимала репортажи в джунглях и трущобах, гордилась своей «независимостью», ругалась с ним по поводу каждого его предложения «войти в бизнес». А теперь смотри: я на другой планете, и первое, что я делаю, когда появляется малейшая стабильность, — строю бизнес-план, рассчитываю риски, монетизацию, стратегию продвижения. Я веду переговоры с местным «отцом»-олигархом. Я становлюсь им. И самое обидное, что мне это… нравится. Адреналин от этой игры, этот расчёт… Папа был прав. Всю жизнь он был прав. А я так глупо с ним боролась и ругалась… Вернуть бы время назад!
Саратеш молча слушал, его рука теперь просто лежала на моём колене, поглаживая успокаивающе.
— Ты была молода, — наконец сказал он. — Искала себя. Это… нормально. Я понимаю. По-настоящему понимаю. Мой отец тоже много чего говорил. А я его не слышал.
Воздух в салоне сгустился. Саратеш почти никогда не говорил об отце. Я знала сухие факты: мать-кхарка, бросившая искалеченного ребёнка, и отец — Император Кхар, никогда публично не признавший своего сына.
— Ты… виделся с ним? — спросила я осторожно, боясь спугнуть его хрупкое откровения.
— Да, — коротко кивнул Сар. Феерии на его висках вспыхнули, руки сжали руль. — И только сейчас начинаю понимать, что он не мог признать меня. Не потому, что не хотел. Не мог. Но всё то время, пока я не возненавидел его окончательно, он… не отказывался. Помогал. Тайно. А я этого не видел. Я хотел всего и сразу — признания, семьи, имени.
