справившись с замешательством, натянуто кивнула:
— Будет сделано, госпожа. А... что за гость, если не...
— Сделай, что прошу, — оборвала я мягко, но так, чтобы стало ясно: расспросы окончены.
Она кивнула ещё раз, уже послушнее, и заспешила прочь. Я проводила её взглядом, задержавшись на тёмном проёме коридора, ведущего в южное крыло.
Южные покои. Когда-то они, должно быть, отводились жёнам местных риагов или знатным гостям. Просторная комната, с добрым камином, в котором можно было сжечь целое бревно, и с окном, выходящим на долину, откуда в ясную погоду, по словам Бриджит, видна была излучина реки и кромка дальнего леса. Хорошие покои, достойные, но гостевые. Главную спальню башни, которую Уна и Мойра отмывали для меня от застарелой вони Брана, я уступать прибывшему мужчине не собиралась, посмотрим, так ли он жаждет равенства.
Во дворе всё ещё клубилась суета: люди затаскивали котлы со смолой от стен, стражники, неуверенно поглядывая на ворота, переминались с ноги на ногу, не зная, то ли продолжать караулить, то ли можно наконец разжать побелевшие от усилия пальцы на древках копий.
Орма я нашла у ворот. Он стоял, привалившись плечом к створке, и вполголоса переговаривался с Финтаном. При моём появлении оба замолкли на полуслове.
— Орм, — я подошла вплотную, так что пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо, иссечённое шрамом, обветренное, с запавшими от усталости глазами. — Я согласна на союз, но условия я озвучу Коннолу лично, и прежде чем он со своими людьми въедет в ворота этой башни, мы проведём ритуал у старого святилища, как велит обычай.
Орм выслушал, не перебивая, только желваки перекатывались под кожей, и медленно, одобрительно кивнул, будто я сказала именно то, что он сам хотел услышать.
— И ещё, Орм, — я понизила голос так, чтобы Финтан, отошедший на пару шагов, не разобрал слов за свистом ветра. — Ты единственный человек в этой башне, кто знал Коннола прежде. Я доверяю тебе, но если всё это окажется ловушкой... если он попытается обмануть меня до того, как мы дадим друг другу клятву на священных камнях...
Договорить он мне не позволил.
— Если кто-нибудь, — Орм произнёс это негромко, почти ласково, но от его голоса по спине прошёл озноб, — попытается тебя обмануть, госпожа, этот человек не доживёт до следующего рассвета. Клянусь памятью моего старого риага, которого я не сумел уберечь.
Он смотрел на меня в упор, и в глубине его глаз, за усталостью и въевшейся болью, горело что-то такое, отчего я поверила каждому слову, как верят не обещаниям, а железу в руке.
Я едва заметно качнула головой, принимая клятву, чувствуя её тяжесть, будто мне на плечи опустили невидимую кольчугу.
— Тогда вели седлать лошадей, — сказала я, натягивая перчатки из грубой кожи. — Мы выезжаем.
Глава 15
Лошади ступали осторожно, пробуя копытами подмёрзшую грязь тракта, и моя серая кобыла то и дело фыркала, мотая головой, недовольная колючим ветром, который швырял ей в морду горсти ледяной крупы. Я сидела в седле прямо, вцепившись в поводья так, что окоченевшие пальцы в грубых перчатках почти не гнулись, и смотрела вперёд, туда, где дорога, петляя вдоль реки, ныряла за пологий, голый холм.
Нас было немного. Орм ехал по правую руку, мрачный и молчаливый. Финтан держался чуть позади, положив ладонь на рукоять меча. Ещё четверо воинов замыкали нашу маленькую процессию, и по их напряжённым спинам, по тому, как рыскали по сторонам их настороженные взгляды, я видела: каждый из них ждал подвоха, засады, свиста стрелы из-за голых кустов.
Мы проехали мимо древнего межевого камня, вросшего в землю по самые стёршиеся письмена, мимо развалин овечьего загона, от которого остались только два покосившихся столба да кучка замшелых камней, мимо одинокого дуба, раскинувшего над дорогой корявые ветви, чёрные и голые, как обугленные кости. Половина пути осталась позади, когда Орм вдруг натянул поводья и, прищурившись, вперился вдаль.
— Едут, — буркнул он коротко.
Я привстала в стременах, заслоняя глаза ладонью от ветра. Из-за холма, там, где тракт делал плавный поворот, выдвигалась группа всадников. Сначала они казались просто тёмной россыпью точек на сером полотне неба, но с каждым ударом сердца точки обретали очертания: лошадиные головы, покачивание копий, тусклый блеск кольчуг. Я насчитала восемь, может, десять человек. Они ехали плотным строем, не торопясь, но и не мешкая, с уверенной размеренностью, которая отличает бывалых воинов от суетливого ополчения.
Финтан за моей спиной зашипел сквозь зубы и подался вперёд, рука его легла на эфес плотнее. Я покосилась на Орма, тот сидел в седле неподвижно, только чуть сощурились глаза, прикидывая расстояние и расположение чужих всадников.
Но тут от отряда отделился один всадник. Он выехал вперёд, пустив коня мягкой рысью, и направился прямо к нам, в то время как остальные придержали лошадей и замерли на гребне холма тёмной, неподвижной цепочкой. Конь под ним был хорош — вороной, крупный, с широкой грудью и густой гривой, которую трепал ветер, — и двигался с породистой мощью, какую не купишь ни за какое серебро, а только вырастишь, выкормишь лучшим овсом с жеребячьего возраста.
Он приближался, и я невольно подалась вперёд, жадно вглядываясь, пытаясь разобрать черты лица, скрытые тенью капюшона. Тёмно-зелёный плащ, подбитый волчьим мехом, сидел на широких плечах ладно, как влитой, и по тому, как свободно и уверенно человек держался в седле, по тому, как небрежно лежала его левая рука на луке, а правая спокойно покоилась на бедре, далеко от оружия, было видно: он не боялся. Ни нас, ни наших мечей, ни этой встречи на пустой, продуваемой ветрами дороге.
Когда между нами осталось не больше десяти шагов, всадник осадил коня и откинул капюшон.
Ветер тут же вцепился в его тёмные, густые волосы. Его лицо... я приготовилась увидеть что угодно: грубые, рубленые черты ветерана, покрытые шрамами, или самодовольную смазливость баловня судьбы, но то, что я увидела, заставило меня на мгновение забыть, зачем я здесь.
Скулы высокие, резко очерченные, из тех, что придают лицу хищную, волчью породистость. Нос прямой, с едва заметной горбинкой, говорившей о том, что его когда-то сломали и не слишком заботились о том, чтобы вправить ровно. Подбородок тяжёлый, упрямый, с ямочкой посередине, тронутый тёмной, аккуратно подстриженной щетиной. Брови густые, сведённые к переносице в выражении сосредоточенного внимания. А глаза... глаза были серые, холодные, цвета зимнего неба перед снегопадом, и смотрели
