скользкие от крови, начали покалывать, затем онемели. И в самый ужасающий момент моей жизни я вдруг увидела, как ее тело восстанавливается. Голубые глаза Беатрис распахнулись.
Я закричала, зовя Джеймса, и затем обернулась. Только для того, чтобы увидеть его мертвым — наполовину свисающим из автомобиля, c изуродованным и разорванным телом.
Я не знала тогда, но цена жизни — это смерть, и я обменяла его душу на ее.
Даже сейчас я не жалею об этом.
Если бы я знала, я бы снова сделала тот же выбор.
И в этом заключается мой грех.
Однажды я проснулась и решила стать Богом.
Глава первая
Астория
Октябрь 2018 г.
Рядом со мной сигналили автомобили, а дождь лил сплошным потоком, стуча по тротуару, словно барабан. Протискиваясь в двери больницы с тремя стаканчиками кофе в руках и тяжелой сумкой через плечо, я про себя взмолилась, пересекая порог, — тому, кто готов слушать: пусть сегодняшний день будет хорошим.
Ладно, хотя бы просто сносным.
Ему не обязательно было быть великим, но зловещее предчувствие, с которым я проснулась, осело в груди и вытолкнуло наружу суеверную натуру моей матери. Это было удушающее подозрение, от которого я просто не могла избавиться.
Телефон был зажат между ухом и плечом, пока я бормотала эту глупую фразу. Мужчина на другом конце провода усмехнулся, словно понял, что я пыталась сказать всего несколькими короткими словами на одном жалком вдохе. Едва наступило утро, а я уже была сама не своя.
— Это невозможно сделать, — повторил Немо.
Хотя я никогда не встречала этого человека, я всегда представляла его в слишком больших очках и раздраженным. Каждый раз, когда он говорил мне «нет», я воображала, как он поправляет очки на переносице, закатывая глаза. Наверное, из-за того напряженного звука, который он издавал, объясняясь. Я всегда любила нарушать границы…
И все же меня нельзя было переубедить. После его мрачных слов любые попытки примирить прошлую жизнь с новой потеряли смысл.
— А почему нет? — возразила я, начиная злиться, пока он перечислял несколько причин, ни одной из которых я не поняла. И мне было все равно.
— Вы платите мне не за то, чтобы я говорил вам то, что вы хотите услышать.
— Я вам вообще не плачу. — Спорить с Немо было все равно что спорить с ребенком: это просто не сработает, но я не могла удержаться и не попробовать.
Переложив кофе из руки в руку, я машинально прошла процедуру регистрации на стойке администратора. Сколько бы раз я здесь ни была, администратор всегда просила мое удостоверение личности. Дело было не в том, что я против больничного протокола, я была даже благодарна за их бдительность, но каждый раз, протягивая маленькую пластиковую карточку, в глубине моего сознания просыпался страх: а вдруг именно сейчас кто-то меня раскроет?
— Именно, — вздохнул Немо, вырывая меня из тревожного круговорота мыслей. Вскоре после этого он повесил трубку, без сомнения, раздраженный.
Я поблагодарила женщину, когда она вернула мне права, затем бросила телефон обратно в сумку. Наш разговор, по-видимому, на этом закончился. Мне хотелось перезвонить ему и уговорить сделать то, о чем я просила, но мое раздражение улеглось, когда двери лифта с протяжным скрипом открылись, явив дружелюбное лицо.
— Я думала, ты ушла домой, — сказала Реджина, устало улыбаясь.
— А я вернулась. — Я протянула ей кофе и поменялась с ней местами, когда она выходила из лифта. — Капучино с двойной порцией эспрессо.
Реджина была старшей медсестрой онкологического отделения Детской больницы Тихоокеанского Северо-Запада. Она была крепким орешком и хитрой, как лиса. От нее ничего не ускользало, и она никогда не покидала палату, не оставив своих пациентов и их семей с широкими улыбками. Она быстро стала моей любимой медсестрой.
Она выставила руку, удерживая дверь открытой, и взяла кофе.
— Тебе следует быть дома и учиться, разве на этой неделе у тебя не должен быть важный экзамен? — Хватило одного глотка, чтобы ее лицо изменилось, сменив выражение усталости на облегчение. — Благослови тебя Бог, дитя.
Я улыбнулась, потирая лоб, который все еще казался влажным от дождя.
— Я могу учиться и здесь. — Не то чтобы мне действительно было что учить или к чему-то готовиться.
Реджина цокнула языком, убирая руку, чтобы лифт снова закрылся.
— Увидимся наверху после моего обеденного перерыва, — крикнула она.
Когда двери закрылись, я на мгновение замерла, убирая мокрые пряди волос за уши, стараясь не опрокинуть себе на голову горячий кофе. Лифт звякнул, номер на панели загорелся на тринадцатом этаже. Дрожь пробежала по мне, когда я изо всех сил попыталась выкинуть суеверные мысли моей матери из головы, но я прожила достаточно долго и пережила немало несчастий, чтобы понять: возможно, бросать соль через плечо — это не просто суеверие, как кажется на первый взгляд.
Не то чтобы это мне когда-либо помогало.
Мои кеды противно скрипели по чистой плитке, пока я обходила пост медсестёр и спешила мимо палат, чтобы остановиться у такой же стерильной двери с тем же насмешливым номером.
Палата 13.
Почему тринадцать? Я не могла знать этого наверняка, но каждый день здесь всё сильнее действовал мне на нервы. Он выбрал ее, чтобы насолить мне. Прошло много лет с тех пор, как случилось нечто из ряда вон выходящее, и, как он любил говорить…
У меня был срок.
Я знаю, что сказала бы моя мать. Она бы предупредила меня не придавать Смерти слишком много значения. Мне было всего пять, когда она отчитала меня за то, что я бегала за лягушками у ручья возле нашего дома: «Не тревожь духов, Девлин. Никогда не знаешь, к чему это приведет».
Она говорила это не раз, и, хотя она не была религиозна, лягушки, как и многое другое, попадали в ее категорию суеверий. Поэтому она запрещала мне к ним приближаться, как и ко всему, что, по ее мнению, могло навлечь на нас новые беды. Будто мы и без того уже не тонули в несчастьях.
Но я была такой же дикой, как и она — это была та самая горячая кровь Темпест в моих венах. «Ты сошла с ума из-за проклятия», — дерзила я в ответ, уперев руки в бока, и бросалась наутек. Если бы я тогда знала правду, это могло бы избавить меня от столетия душевной боли.
Но даже тогда Смерть была фигурой, от которой я не могла убежать, как бы ни старалась. И я знала ее гораздо
