Великолепие смерти - Рея Рейнуотер

Прочь от ее обычной скамьи.

Она пахла, как всегда — ирисом и асфоделью, аромат, за который я цеплялся годами.

— Что-то кажется знакомым в этом месте, Джентри, — прошептала она, проблеск паники промелькнул на ее лице, когда она сжала его руку.

Он похлопал ее по руке, губы поджаты, непролитая слеза в глазу.

— Сегодня воскресенье, любовь моя. Ты приезжаешь сюда каждое воскресенье… навестить детей, родителей… и Грима.

— М-м-м.

Они медленно шли, склонив головы друг к другу, сквозь колышущуюся траву. Я приподнял тени, медленно, оставаясь скрытым. Но затем Джентри заметил меня, его дыхание перехватило, кашель сотряс грудь.

— Ты помнишь истории, любовь моя? — спросил он, ведя ее под тис.

— Те, что на наших полках?

— Те самые.

Мое сердце повисло на волоске. Колени ослабли. Я шагнул вперед — один шаг, другой — пока не оказался перед ней и не поднял завесу.

Тишина резала глубже любого лезвия. Я ничего не говорил. Просто смотрел. Ждал.

Она не помнила.

Пока…

— Это было правдой, — пробормотала она. Проблеск благоговения в голосе. Ее щеки покраснели, глаза затуманились.

— Каждое слово, — ответил Джентри, торжественно кивая мне.

— Время пришло? — спросила она — не у Джентри, а у меня.

— Пришло, — сказал я едва слышным хриплым голосом. Я двинулся ближе, отчаянно желая прикоснуться к ней, убрать прядь волос с лица, обнять так, как никогда не мог.

— Но девочки… малыши… — Ее взгляд метнулся к мужчине, который любил ее, когда я не мог.

— Ты провела жизнь в скорби, Астория, — прошептал Джентри, целуя ее в висок. — Пришло время кому-то оплакать тебя.

Одинокая слеза проложила дорожку по его щеке, когда он прижал ее к своей дрожащей груди. Я не мог сдержать своих собственных, наблюдая, как они произносят прощание, которого ни один из них по-настоящему не хотел давать. Но когда они отпустили друг друга, я шагнул вперед и взял ее за руку.

Ее прикосновение было молнией даже спустя все это время. Тени шевельнулись и склонились низко, не в страхе, а в узнавании. Они помнили ее. Не как божество, а как ту, кто ступала по их краю и посмела отодвинуть тьму. Она когда-то раздвинула их одной лишь отчаянной любовью; протащила души сквозь них чистой силой воли. Не потому что должна была, а потому что могла.

С тех пор она избавилась от проклятья, но тени все еще знали ее имя. Она шагнула в них с тихой грацией. Не как заканчивающаяся, а как та, кого они всегда ждали, чтобы принять домой.

— Что теперь? — прошептала она, ее большой палец рисовал беспокойные круги на тыльной стороне моей ладони, пока пропитанная чернилами тьма смыкалась вокруг нас.

Я посмотрел на нее вниз. Ее рука в моей, ее глаза ищут мое лицо.

И тогда я почувствовал это. То старое, невозможное чувство…

— Теперь, — мягко сказал я, — мы идем домой, Темпест.

— Думаю, мне бы это понравилось, — призналась она, прижимаясь ко мне.

Она уже построила столько домов — внутри других, внутри смеха, внутри детей, которых родила, вырастила и любила. Жизнь, прожитая сполна.

У меня перехватило дыхание. Она была здесь. Рядом со мной. Там, где было её место с самого начала.

— Думаю, будет справедливо, — пробормотал я, — если ты подаришь мне конец и позволишь мне отдохнуть — рядом с тобой, в тени или на свету. — Я поцеловал ее в висок, прижал к своей груди. — С моей любимой мукой. Моей сладкой ночью. Создательницей моего сердца, погибелью Смерти.