всем, что она наделала.
Существовали законы, которым вселенная должна была подчиняться. Я должен был забрать жизнь; Астория лишь создала лазейку. Я не мог вынести мысли украсть Беатрис из ее рук, после того как она только что вернула ее, а Джеймс был слишком легким решением.
Чего я не предвидел — что Астория окажется таким грозным противником. Когда жизнь повернулась против нее, она не разбилась, она наступала. Тихо. Яростно. Мир был хорош, потому что она верила, что он может быть таким.
Я проклинал возможности вторых шансов, которые она оставляла, но правда заключалась в том, что они начали разрушать что-то во мне. Кодекс. Закон. Порядок, который я когда-то считал абсолютным.
Где-то на этом пути я перестал хотеть быть ее противником. Я хотел быть ее союзником. Ее щитом. Ее свидетелем.
Ее война была беспощадна, но, как и все великие восстания, она тоже должна была закончиться. И девяносто три года я сражался рядом с ней — истекал кровью так же, как она — только чтобы даровать ей победу.
Оказывается, ее проклятие было в такой же степени проклятием любви, как и проклятием ее истерзанного рода. Элис, возможно, думала, что взяла верх над сестрой, прокляв свой род примириться со Смертью, но законы вселенной были сильнее.
Проклятия часто живут дальше, потому что никто не смеет взглянуть им в глаза, но Астория сделала именно это.
Я обещал, что помогу ей разорвать проклятие, и сдержал слово. Захочет ли Джентри в конце концов поделиться, что мы вместе работали над поиском недостающих частей, мне было все равно. Потому что, как оказалось, Астория никогда в них не нуждалась. Она была совершенна такой, какая есть.
Упрямая, непокорная, решительная, яростная…
Проклятие было не просто наказанием. Это было воплощение горя. Элис и Мэгги практиковали колдовство вместе, вероятно, видели друг в друге родственные души в мире, который их боялся, а затем Мэгги выбрала статус и власть, выбрала мужчину, который властвовал над их болью, вместо их связи. Это предательство сломало что-то в Элис, но страх толкнул Мэгги к насилию.
Так же, как горе сломало Асторию, и она посмела бросить вызов всему, что от нее ожидали.
Однажды она увидит причину моих действий, и теперь, когда у нее есть свобода воли, я не боюсь того, что она сделает с даром времени.
Старение было привилегией, о которой она мечтала. Мне доставляло огромное удовольствие убедиться, что она наконец увидит историю, написанную на ее чертах — всех, кто был до нее, и борьбу, которую они вели против того же проклятия, что терзало ее.
Смерть была абсолютна, но она знала лучше многих, что жизнь измеряется не временем, а любовью.
Дэй нарушил тишину, кивнув на Жнеца, который вразвалочку вошел и теперь обнюхивал пол в поисках угощения.
— Ты лучше придумай, как оставить собаку. Ради нее, понимаешь.
Я выдохнул через нос, уголок рта дернулся.
— Работаю над этим. Есть… варианты.
Дэй посмотрел на меня.
— Только не раскисай и не заведи адскую гончую.
Я пожал плечами. Я недолго раздумывал, не оставить ли Жнеца у ее порога, но, к моему отвращению, я привязался ко псу.
— Чувства уже проблема.
Ей больше всего нравился темно-синий свитер из шерсти. Я достал его из шкафа и надел с серыми брюками и своими обычными рыжеватыми кожаными ботинками.
Вспомнит ли она?
Останется ли?
Мои мысли были заняты моей зеленоглазой красавицей.
Жнец заскулил, потягиваясь на стороне Астории в кровати. Я нервно сцепил руки. Пора.
Было воскресенье. Небо хмурое, затянутое серыми тяжелыми облаками. Скоро даже они прольют слезы в последнем прощании с Асторией. Не мог отрицать, что это было символично. Она проводила здесь каждое воскресенье, на кладбище под холмом у Поместья Жнеца.
Здесь, сидя под тисом, она чувствовала себя ближе всего ко мне.
Иногда неделями она яростно строчила в своих тетрадях, страницы истекали ее воспоминаниями и мечтами. В другие разы она приводила девочек — дочерей-близнецов с ее улыбкой и ее озорством — позволяя им носиться по полям, пока сама сидела у могил своих детей, родителей, рассказывая им о жизни… о близнецах… даже о любви.
Да, она вышла за Джентри.
Джентри был добр к ней; гораздо лучше, чем Джеймс. И хотя я никогда не признался бы в этом вслух, я был благодарен Судьбе, вмешавшейся в тот день. Он нуждался в ней так же сильно, как она в нем. Их близость была тихим и постоянным якорем, который спасал её, когда горе взывало к ней. Он никогда не стыдил ее прошлое и не вздрагивал от ее шрамов.
Они построили прекрасную жизнь.
Девочки-близнецы.
Внуки с яркими глазами и громким смехом.
А позже правнуки, которые ковыляли за ней по садовым дорожкам, с липкими ладонями, полными украденных фруктов и полевых цветов.
Она стала женщиной, рядом с которой я когда-то сидел в самолете — умудренной и мудрой, ее лицо было картой десятилетий эмоций, но все таким же лучезарным. Ее глаза никогда не теряли своего серебристого блеска, и она продолжала меня очаровывать. Когда-то она боялась, что потратила данное ей время впустую, но в конце концов ее годы смертности принесли много плодов.
В последнее время Джентри сам отвозил ее на кладбище. Он помогал ей выйти из машины, провожал до скамьи, которую я для нее сделал, а затем тихо исчезал, чтобы она могла посидеть в покое.
Она подставляла лицо небу, раскрывала ладони, тихо напевала ветру. А затем рассказывала истории. Длинные. Короткие. Некоторые из них были бессмысленными. Стихи, баллады, глупые песенки, придуманные на ходу.
Ее разум начал слабеть в старости, к тихой скорби всех. Часы запустились, когда она разорвала проклятие, и сегодня был ее день рождения.
Для всех остальных ей было девяносто два. Жена. Мать. Бабушка. Прабабушка. Жизнь, полная и хорошо прожитая.
Для меня она была всем этим и почему-то еще больше. Двести восемнадцать лет, но всегда новая для меня. Девушка с тринадцатью именами, тринадцатью жизнями, все из которых я знал как священные письмена. Она была загадкой, которую я никогда не хотел разгадать. Моей погибелью и моим спасением. Моей чумой и моей спасительницей, сплетенными воедино.
Скрытый в тенях, я наблюдал, как их темная машина въехала на стоянку. Джентри, чье тело теперь было так же состарено временем, как и ее, выбрался наружу и обошел машину, чтобы открыть ей дверь. Астория смотрела перед собой отсутствующим взглядом, но дрожь пробежала по ее позвоночнику, и я понял: она чувствует меня.
Она всегда чувствовала.
Они
