на чем свет стоит.
Брат на секунду приоткрыл рот, но, как мне показалось, усомнился, стоит ли высказывать свою мысль. Он призвал на помощь всю свою выдержку и смерил меня тяжелым злым взглядом, пока я, ссутулившись, сидела на скамейке.
– Я хочу знать, почему.
Отец сложил газету и положил ее на колени.
– Что почему? Почему я привез всю семью сюда из-за того, что Милле нужен особый доктор? Или почему я сначала не обсудил это с тобой?
– Зачем ей это нужно? – огрызнулся он.
Я затаила дыхание. Арамис был старше меня на пять лет, но для отца все еще оставался ребенком. Импульсивный восемнадцатилетний юноша.
Я опустила глаза и разглядывала коленки, думая, что лучше бы он жаловался тайком, как нормальный брат. Однако у Арамиса никогда не возникало проблем высказывать все свои жалобы, связанные со мной, словно меня не было рядом в той же комнате.
Отец ответил:
– Чтобы убедиться, что случившееся не повторится вновь. Не забывай, мне пришлось приложить много усилий, чтобы убедить Внутренний Судебный Орден не начинать в отношении нашей семьи полноценное расследование из-за ваших незаконных увлечений.
– В них нет ничего незакон…
– Это культ, и я не позволю, чтобы вам навязывали чуждые идеалы. И если я хоть когда-нибудь услышу о том, что ты или твои братья посещаете их собрания, клянусь каждым ударом своего сердца, я самолично сдам вас инспектору.
– Я хотя бы никого не убил, – тихо произнес он.
Я резко зажмурилась, чтобы позорно не разреветься.
Отец глубоко вздохнул, пытаясь справиться со вспыльчивостью, свойственной всем Маркезе.
– Ты не в силах осознать собственные саморазрушительные наклонности, и поэтому никогда не будешь работать на меня.
Я услышала, как Арамис поднялся, открыла глаза и увидела, как он сжал кулаки. Лицо его пылало от ярости.
– Ты прогонишь меня с железной дороги, потому что я однажды тебя ослушался?
– Потому что ты от меня отвернулся. Ты поставил себя на равных с теми, кто ниже нас, так что теперь тебе предстоит заново отвоевать уважение в семье. Это же касается и твоих братьев. Ты потянул их всех за собой, Арамис.
– То есть, получается, все достанется ей?
Отец откашлялся.
– Теперь – да.
Арамис потянул галстук, ослабляя узел – его дыхание участилось. Даже из другого конца вагона я видела, как от ярости у него дрожали пальцы, раздувались ноздри, как он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.
– Ты об этом пожалеешь. – Его взгляд метнулся ко мне. – Она всех нас погубит. Уже попыталась.
– Следи за языком, мальчишка.
Отец утешающе обнял меня за плечи – едва заметное выражение поддержки. Я не понимала, почему он позволил мне выйти сухой из воды, и даже соглашалась с братьями, что должна понести намного более суровое наказание. Вместо этого отец скрыл все следы моего преступления и вел себя как ни в чем не бывало. Как будто я была невиновна в том, что лишила человека жизни.
Арамис презрительно фыркнул, увидев это объятие.
– Сгори в Пустоте, отец.
Он вышел, громко хлопнув дверью вагона.
– Прости, – сказала я, когда ко мне наконец вернулся голос. Присутствие брата словно загнало меня в клетку подчинения. – Я внесла раздор в нашу семью.
Отец лишь крепче сжал мое плечо, а потом подвинулся на своем сиденье, доставая что-то из отсека, расположенного под ним.
– Не обращай внимания на братьев, Милла. Когда-нибудь они мне еще спасибо скажут за то, что был с ними строг. – Он протянул мне сверток, перевязанный шпагатом. – Да, кстати, с днем рождения, девочка моя.
Подарок немного приободрил меня, отцовская щедрость принесла радость. Развязав шпагат и развернув оберточную бумагу, я увидела поезд – точную копию того, на котором мы ехали. Рассматривая миниатюрную модель «Железного Святого» в стеклянном ящичке, я растянула губы в несколько наигранной улыбке: все же я считала, что уже вышла из возраста, когда радуются игрушкам.
Детали были изысканными: от черного корпуса до латунной таблички спереди и позолоченной надписи сбоку, сообщающей о гордости нашей семьи. Отец наклонился ко мне и произнес:
– Этот поезд принадлежит тебе, Милла, и ты не должна никому позволить его у тебя отнять. Даже тому, кто одной с тобой крови. Понимаешь?
Ни капельки.
– Да, отец.
Я почувствовала, как он кивнул и погладил меня по голове.
– Ты – моя награда за жизнь, полную жестокости, Милла. Весь Остров знает, что ты – Принцесса пара, но в один прекрасный день тебя назовут королевой. Когда ты обретешь силу, никто не сумеет тебя остановить. Но пока, – он выразительно кивнул в сторону змеи на моей руке, – не доверяй никому.
Я посмотрела на него в замешательстве. Он лишь улыбнулся и снова открыл газету, словно и не делал таких высокопарных заявлений о моей жизни. Что такого он разглядел во мне, что обещало такое будущее?
Вагон затрясся, со стороны рельсов раздался мощный взрыв. Последним, что я запомнила, были карие глаза отца, такие же, как и мои, в которых я впервые за всю свою жизнь не увидела обычной холодной уверенности. Он прижал меня к груди, и его золотистый взгляд был полон ужаса. А потом весь мир вокруг меня объяло пламя.
– Камилла…
Его голос – словно удар под дых. Звук, который я запомнила вместе с треском вагона, сошедшего с рельсов.
Камилла. Камилла. Камилла.
– Камилла.
* * *
Я резко открыла глаза и обнаружила, что лежу на боку. Какая-то женщина осторожно коснулась моего плеча. Вонь дыма и гари из моего сна сменилась на аромат розовых лепестков от ее духов. Она была красива, в ней чувствовалось очарование прожитых лет: в уголках ее глаз залегли тонкие морщинки, а годы улыбок навсегда запечатлелись в складках лица. Волосы цвета меди были коротко подстрижены, а кожа прогрета солнцем, которое никогда так не светило в этом городе.
– Я Фран, тетя Ники.
Она пыталась завязать беседу, но я все еще чувствовала тяжесть в голове.
– Ники? – переспросила я.
– Николаи.
Женщина говорила с выраженным континентальным акцентом, самым ярким, какой я когда-либо слышала, встречая обладателей Следа. Она произнесла его имя с экзотической интонацией, добавив дополнительных слогов, отчего оно зазвучало еще лучше.
– Где я?
Я села, для чего мне пришлось опереться на больную руку.
По моим ощущениям, я проснулась на кровати с балдахином, почти такой же просторной, как у меня дома. Простыни были темно-красного цвета с завитками золотого атласа, отражавшими свет от огня, пляшущего в камине на другом конце комнаты. На стенах, оклеенных тонкими обоями в полоску и отделанных темными деревянными панелями, висели портреты незнакомых
