сторонам.
Охранник, стоящий в проходе рядом с нами, прислонился к каменной колонне и мрачно смотрит на Мейву. Меня охватывает страх, и я безжалостно сжимаю ее руку.
— Перестань плакать.
Она бросает на меня взгляд, полный шока и укора, у нее перехватывает дыхание.
Я сжимаю ее еще сильнее.
— Перестань.
Она пытается выдернуть руку, глаза сверкают.
— Тебе что, все равно? — шипит она. — Ты такая… холодная. Жизнь действительно так мало значит для тебя?
Обвинение больно ранит. Но не должно. Я действительно холодная.
Наклонившись ближе, я понижаю голос до едва слышного шепота.
— Ты хочешь, чтобы тебя арестовали, Мейва? Ты хочешь стать следующей, кого убьют ради развлечения? Вытри свое гребаное лицо.
Я отпускаю ее руку, и Мейва оглядывается, замечая наблюдающего за ней охранника. Она смахивает слезы, придает своему лицу выражение, которое можно принять за скуку, и переводит взгляд на арену.
Я снова смотрю на красный песок. Горло горит, грудь сдавливает так, что я едва могу дышать.
Император выходит из своей ложи. Это наш сигнал. Мы наконец-то можем уйти. Я быстро вскакиваю на ноги и начинаю пробираться мимо тех, кто не слишком торопится вернуться в Лудус.
Тирнон стоит наверху нашего сектора, его глаза безошибочно находят мои. Я отвожу взгляд и спускаюсь по ступенькам, все мое тело горит.
Я должна тренироваться. Потому что всего через несколько недель я снова выйду на арену. И я не хочу стать жертвой бойни, как тот кентавр.
***
Тирнон стоит перед мной, на его губах застыла кривая улыбка. С тех пор, как мы познакомились, он, кажется, вырос на целый фут, стал высоким и худощавым. Но его широкие плечи намекают на то, каким мужчиной он станет. Он протягивает руку, в ладони у него три пуговицы.
Он больше не срывает их со своей одежды, но все еще приносит с собой. Это стало чем-то вроде шутки между нами. Шутки, которая иногда становилась единственной причиной, по которой моя семья ложилась спать с полным желудком.
Я глубоко вздыхаю.
— Мне не нужно твое золото.
Улыбка Тирнона исчезает, в его глаза появляется обида.
— Я не понимаю. Что я сделал?
Мое сердце сжимается. Он думает, что я больше не хочу дружить с ним. Но это не может быть дальше от истины.
— Ты ничего не сделал.
Резкий кивок. Он уже отворачивается.
Я хватаю его за руку.
— Подожди.
— Зачем? Ты только что сказала, что больше не хочешь видеть меня.
Я хмурюсь. Иногда Тирнон бывает таким уверенным в себе — почти высокомерным. А иногда, как сейчас, он становится странно уязвимым, как будто постоянно ожидает, что я его отвергну.
— Я сказала, что больше не хочу твоего золота. Мы друзья, Ти… по крайней мере, пока ты этого хочешь. А друзья не платят друг другу за то, чтобы проводить время вместе.
На его лице отражается целая гамма эмоций. Облегчение, триумф и, наконец, беспокойство.
— Но тебе оно нужно. Твоя семья…
— Позволь мне самой позаботиться о них.
Мое внимание привлекает какое-то движение, и я киваю в сторону нашего дерева, где Кассия переминается с ноги на ногу, ожидая нас.
— Ты сказал, что хочешь с ней познакомиться. Не передумал?
Его мальчишеская улыбка наполнена таким теплом, как будто он сам — солнце.
— Да. Я хочу познакомиться со всеми, кто важен для тебя. Ты же знаешь.
***
Другие гладиаторы узнали, что я каждый день тренируюсь с Империусом перед обычными тренировками. Праймус не особо это скрывал, и он по-прежнему заставляет меня сидеть с ними за обедом после моих занятий с Леоном. Когда я пытаюсь сесть в другом месте, он просто сердито смотрит на меня и указывает на дверь.
— Ты можешь уйти отсюда в любое время.
Я бы так и сделала, если бы, блядь, могла.
— Раздвигаешь ноги для Империуса? — насмехается Балдрик, когда Тирнон настаивает, чтобы я сидела с ними за обедом. — Это не поможет тебе остаться в живых, сука.
Тирнон медленно поворачивает голову. В столовой воцаряется тишина. Балдрик бледнеет, но бросает на меня еще один ядовитый взгляд, прежде чем оставить свою тарелку у двери и удалиться.
Уже нескольких дней меня мучают сны и воспоминания о моем прошлом с Тирноном. Прошлой ночью мне приснился день, когда я сказала ему, что больше не хочу его пуговицы.
Тирнон просто нашел способы обойти мое решение никогда не брать у него золото. Снова и снова он пробирался в наш дом, набивая нашу кухню едой и обеспечивая нас одеждой даже на самые холодные зимы.
До того, как я приехала сюда, я затолкала эти воспоминания подальше, туда, где они больше не могли причинять мне боль. Теперь каждый раз, когда я вижу его, на меня накатывают те же воспоминания.
Не успеваю я опомниться, как наступает утро перед моим вторым испытанием. По Лудусу ползут слухи о том, что нас ждет дальше.
— Львы, — говорит Толва, уверенно кивая головой. Ее койка находится рядом с моей, и она храпит так громко, что несколько других женщин в нашей казарме пригрозили, что заставят ее спать в коридоре.
— Львы — это для преступников и предателей империи, — фыркает Сисенна. Это та женщина, которая смеялась надо мной за то, что я не смогла поднять скутум в первый день тренировок. — Император не стал бы тратить наше второе испытание на львов.
От этой мысли у меня скручивает живот, и я оставляю их спорить, направившись в тренировочный зал. Там по меньшей мере тридцать империумов, занимающихся рукопашным боем.
Тирнона, Нерис и Мики нигде не видно.
Луциус стоит у одного из каменных фонтанов и брызгает водой на свое узкое, изможденное лицо.
— Где они? — спрашиваю я.
Его серебряная полукорона поблескивает, когда он поворачивается и смотрит на меня.
— Почему ты думаешь, что имеешь право знать об этом? Приступай к тренировке.
Покачав головой, я занимаю свое место на мате. Он подходит ко мне.
— Хочешь что-то сказать?
— Ничего. — Мой тон нарочито спокойный, и он ухмыляется мне.
Я поднимаю бровь. Он занимает позицию.
Как обычно, я оказываюсь в синяках и ссадинах, снова и снова падая на мат. Но Луциус отдает сильное предпочтение удару справа, и я жду своего шанса.
Наконец, я бью, отвлекая его ударом левым коленом в живот. Когда он качает головой, пытаясь ударить меня, я уворачиваюсь, занося левую ногу за его правую лодыжку и, крутанувшись, толкаю в плечо сжатым кулаком.
Луциус с глухим стуком падает на мат.
— Да! — восклицаю я.
Он поднимается на ноги, в его глазах появляется легкое веселье.
