class="p">Она только что защитила меня перед Эстер. Мейва часто так поступает, хотя я знаю, что она не ожидает от меня того же в ответ.
— Ты не спишь, — шепчу я.
Она пожимает плечами.
— Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу преступников, которых заставляют сражаться. Я вижу того кентавра…
— Ты никогда раньше не видела, как развлекается император? Я думала, твой отец…
— Он никогда не приводил меня сюда. Ему было слишком стыдно. — Она касается своего сигила.
— Думаю, это было к лучшему.
— Наверное. — Она смотрит на меня, и на ее лице мелькает что-то, что я не могу определить. Наклонившись ближе, она понижает голос до шепота. — Я провела небольшое расследование. Я знаю, где держат кентавров. И других магинари, которых император посадил в клетки.
— Где?
Она опускает взгляд на свои ноги. А потом кивает головой, когда я не сразу понимаю.
О.
Под нами. В недрах арены.
Я закрываю глаза.
— Пожалуйста, скажи, что ты не собираешься совершить какую-нибудь глупость.
Когда я открываю глаза, ее бледное, потрясенное выражение лица говорит мне, что она не просто думает об этом. Она активно строит планы.
— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.
Я взрываюсь смехом, и несколько гладиаторов поворачиваются в нашу сторону.
— Ты хочешь умереть? Тогда ты сама по себе.
Ее лицо бледнеет, но я уже ухожу.
— Мейва Вирния и Кассиус Русо, — кричит охранник.
Я резко оборачиваюсь, в моей голове звучат последние слова, сказанные ей.
— Мейва.
Она поворачивает голову, ее глаза мокрые. У меня щемит в груди.
— Ты победишь.
Она резко кивает и уходит.
Я прислоняюсь к каменной стене и закрываю глаза. Другие гладиаторы молчат. В какой-то момент кого-то громко тошнит в углу, и я с трудом сдерживаю собственные рвотные позывы.
Я напрягаюсь, пытаясь разобрать крики и рев толпы, но понять, что происходит, невозможно.
Появляется еще один охранник. Вызывают еще двух гладиаторов. Осталось всего несколько человек. Но невозможно понять, кто прошел.
Я беспокойно расхаживаю взад-вперед. Ожидание — это самое страшное. Мне просто нужно, чтобы все это закончилось. Нужно…
— Арвелл Дациен и Балдрик Волкер.
Глаза Балдрика, стоящего в другом конце комнаты, встречаются с моими, и на его лице медленно расплывается улыбка.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
У меня во рту вкус песка, когда мы идем по коридору к арене. Наставник Балдрика ждет рядом с Леоном, и оба старательно игнорируют друг друга.
Леон хватает меня за плечи, наклоняется ко мне и прищуривает глаза.
— Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала.
Я сглатываю. Прошло шесть лет с тех пор, как Леон просил меня о чем-то более важном, чем передать ему тренировочный меч.
— Что?
Его голос становится еще тише, пальцы впиваются в мои плечи.
— Я хочу, чтобы ты вспомнила, почему ты здесь, — бросает он сквозь зубы. — Подумай о своих братьях. И подумай о том, как ты можешь обеспечить им свободу. Увидеть, как они выросли.
Пот выступает у меня на затылке. Что бы ни происходило арене, это приведет меня в ужас.
— Леон…
— Ты знаешь, что произойдет, если ты умрешь, а твои братья останутся у Брана? Эта вампирская сука Эльва осушит их, Арвелл. Они станут для нее закуской. Когда она сделает это, они окажутся в безымянной могиле. Это если им повезет. Если им не повезет, она использует их для развлечения своих вампирских друзей.
У меня кружится голова, в животе все переворачивается.
— Зачем ты это говоришь? Прекрати.
Он встряхивает меня.
— Я видел здесь такое, что заставило бы тебя свернуться калачиком и захныкать. Ты думаешь, что ты сильная, но твое сердце все еще слишком мягкое, а ты больше не можешь позволить себе роскошь иметь мягкое сердце. Так что иди и сражайся за своих братьев.
Я киваю, у меня так пересохло во рту, что я не могу ничего ответить. Не говоря больше ни слова, Леон отпускает меня и уходит.
Охранник объявляет имя Балдрика, и тот широко улыбается мне, прежде чем неспешно выйти на арену.
— Арвелл Дациен.
На мгновение плечи Балдрика закрывают мне вид. Когда он застывает, у меня сжимаются легкие.
Если я не возьму себя в руки, я умру. И я не хочу, чтобы лицо Балдрика было последним, что я увижу.
Балдрик отступает в сторону, и что-то мелькает слева от меня.
Крылья.
Крылья, скованные цепями, без надежды на полет.
Крылья, прикрепленные к… грифону?
— Когда-то считалось, что поймать их практически невозможно, но теперь это уже не так, — говорит император, и его голос гремит по всей арене.
Черт.
Несмотря на цепи, сковывающие грифона, он все равно выглядит величественно и грозно — его мощное кошачье тело покрыто гладким серым мехом, который переливается, когда он дергает тяжелые серебряные цепи, сковывающие его крылья. Серые перья с белыми кончиками мерцают в ярком свете арены, а его длинный хвост с кисточкой описывает медленные дуги по песку. Он поворачивает свою орлиную голову, и пронзительные золотистые глаза, сверкающие умом, встречаются с моими.
Даже я слышала легенды о грифонах и о том, как их жестокость в бою в сочетании с холодной погодой на юге не позволила императору закрепиться в Торвеллене.
Взгляд императора падает на меня, а затем устремляется к Балдрику.
— Мои гвардейцы Президиума должны ежедневно сотрудничать, чтобы выполнять свои задачи по всей империи. Сегодня вы сообща убьете этого зверя — в назидание тем, кто отказывается идти в ногу с прогрессом.
Мои губы немеют, колени подкашиваются.
Я… не могу этого сделать.
Я могу сразиться с любым, кто добровольно согласится на это. Кто понимает, во что ввязывается. Я буду сражаться яростно и отчаянно, чтобы остаться в живых.
Но это?
Убить это прекрасное, величественное существо только потому, что император хочет зрелища?
Я не способна на это.
Эта вампирская сука Эльва осушит их, Арвелл.
Слова Леона эхом звучат в моей голове. Вот почему он загнал меня в угол. Не потому, что знает, что я не смогу убить пойманного грифона. А потому, что знает, что я не сделаю этого.
Балдрик не колеблется. Он шагает вперед, сжимая в руке меч, глаза полны мрачного ликования.
Большинство цепей, сковывающих грифона, исчезают. Но не те, что обхватывают его крылья, прижимая их к бокам.
Балдрик наносит удар, и грифон поворачивается, но существо двигается слишком медленно, и на его мощной груди появляется глубокий порез.
Толпа ревет, и к горлу подступает склизкая волна тошноты.
Сила Балдрика, как и моя, не ограничена. Он мог бы мгновенно убить грифона, если бы захотел. Но он
