которой не знали даже его люди. Меня передавали с рук на руки. Каждый видел лишь свой отрезок.
Классическая схема Арэна: никто не знает всего, кроме него.
Мы вылетели вечером, как и было сказано. Я сидела в кресле шаттла, пристёгнутая, с ровной спиной и спокойным лицом, и только по привычке считала секунды до выхода на орбиту.
Дальше всё пошло, как по схеме.
Стыковка. Короткая остановка. Смена корабля.
Другие люди. Другие лица. Никаких имён. Никаких
разговоров дольше необходимого. Я чувствовала себя не человеком, а ценным грузом, который перевозят максимально аккуратно.
Последняя пересадка была самой тихой.
Небольшой грузовой корабль, минимум пассажиров, старый прыжковый контур. Капитан получил инструкции, не задавая вопросов. Я - место в отсеке и чёткое указание не светиться.
Планета, к которой мы направлялись, в документах значилась просто номером. Без названия. Без статуса. Видимо, именно поэтому Арэн её и выбрал.
Когда корабль вышел из гиперпрыжка, я почувствовала странное облегчение.
Как будто всё, что происходило раньше, осталось за толстой прозрачной стеной. Война. Дома. Решения. Любовь, которая не должна была выжить, но почему-то всё ещё жила.
Посадка была жёсткой, но уверенной.
Я сошла по трапу, огляделась. Ветер. Почва под ногами. Небо другого оттенка. Это место не было моим выбором.
Но, возможно, именно здесь у меня впервые появлялся шанс сделать следующий самой.
ГЛАВА 27
Перед посадкой я переоделась, ещё на орбите, когда шаттл уже сбросил опознавательные маяки и перешёл в режим «гражданского груза». Один из людей отца на предыдущем перелете дал мне этот свёрток из плотной ткани.
- Наденешь перед прибытием, - сказал он. - Там так принято.
Внутри оказалось местное женское одеяние. Я сначала даже не поняла, как его носить.
Многослойное, тёплых песочных оттенков, с длинным плащом, который полностью скрывал фигуру, и мягкой накидкой на голову и лицо. Сложная система драпировок, защищающая от солнца, пыли и чужих взглядов. Лицо оставалось прикрытым полупрозрачной вуалью с узором, достаточно, чтобы видеть дорогу, но не быть узнанной.
Здесь женщины не прятались.
Здесь они просто не демонстрировали себя.
Я переоделась в маленьком отсеке, бросив старую одежду в утилизатор. Когда посмотрела на себя в отражение металлической панели, узнала себя не сразу. Худощавая фигура, закрытая тканью, и пара внимательных глаз.
Идеально.
Когда шаттл коснулся поверхности, я уже была частью этого мира. По крайней мере, внешне.
То что планета отсталая, было видно по космодрому. Точнее по его отсутствию. Высадили меня почти что в чистом поле. Пара низких каменных построек не в счет.
Никаких орбитальных городов, никаких сияющих портов. Один посадочный круг, выжженный в красноватой земле, старый диспетчерский маяк и несколько грузовых ангаров, переживших не один десяток лет. Воздух пах пылью, сухой травой и животными: живыми, настоящими, а не синтезированными по стандартам столичных миров.
Скотоводы.
Я поняла это ещё до того, как увидела стада, по звукам, по запаху, по людям. Загорелые, жилистые, с грубыми руками и спокойными взглядами тех, кто привык решать проблемы без сената и протоколов.
Идеальное место, чтобы исчезнуть.
Меня никто не встречал с табличкой. Просто мужчина средних лет подошёл к трапу, окинул меня быстрым взглядом, задержался на закрытом лице, но без любопытства и кивнул пилоту.
- Ты - груз? - спросил он.
- Местная, - ответила я так, как меня учили.
Он хмыкнул и жестом указал следовать за ним.
Под тканью было жарко, непривычно, но я ловила себя на странном чувстве безопасности. Впервые за долгое время на меня не смотрели как на объект: ни оценки, ни ожиданий, ни интереса. Я была просто одной из женщин этого мира.
И именно поэтому меня здесь никто не станет искать. А если и станет, то не найдет.
Дом, в который меня привезли, стоял на окраине отдаленного поселения. Низкий, широкий, сложенный из тёплого красного камня, будто выросшего прямо из земли.
Крыша была плоской, с навесами от солнца, во дворе загон для скота и старая водосборная установка, скрипящая на ветру.
Здесь жил Тарэм Кольн.
Имя ничего не говорило местным, просто упрямый старик, скотовод, переживший больше засух, чем большинство соседей.
Но для моего отца это имя значило куда больше. Когда-то они были врагами. Настоящими. С кровью, потерями и ненавистью, которую не принято выносить на публику.
Потом Арэн спас его сына.
И этого оказалось достаточно, чтобы старая вражда закончилась. Не дружбой, нет. Долгом. Тяжёлым, молчаливым, без свидетелей.
Именно поэтому я была здесь.
Тарэм встретил меня у входа, опираясь на трость. Высокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля вокруг. Он посмотрел на меня долго, внимательно, будто сквозь ткань видел больше, чем позволяли глаза.
- Ты - его дочь, - сказал он не вопросом.
Я кивнула.
- Значит, я всё ещё жив не зря, - хмыкнул он. -Проходи. Здесь ты будешь просто женщиной. Это условие.
- Меня это устраивает, - ответила я.
Он кивнул, принимая ответ, и больше к этой теме не возвращался.
В доме уже были женщины.
Жена Тарэма, его невестка и две взрослые дочери. Все в похожих одеяниях: длинные платья, скрывающие фигуру, плотные накидки, закрывающие волосы и шею, лица прикрыты вуалями, которые снимали только внутри дома, среди своих.
Когда я вошла, разговоры на мгновение стихли. Несколько взглядов быстрых, оценивающих, но без враждебности.
- Гостья, - сказал Тарэм. - Будет жить с нами.
Этого оказалось достаточно.
Меня отвели в небольшую комнату с узким окном и низкой кроватью. Просто. Чисто. Без излишеств. Я сняла верхнюю накидку, оставив внутренний слой одежды, и впервые за день смогла вдохнуть полной грудью.
Женская половина дома жила своей жизнью. Утром много работы: вода, еда, уход за скотом, починка тканей. Днём спали или сидели в теньке, разговоры, редкий смех. А вечером совместная трапеза, молитвы своим, старым богам и домашняя еда, приготовленная доисторическими способами.
Я училась молча.
Училась ходить так, как здесь принято: не торопясь, не привлекая внимания. Училась завязывать вуаль так, чтобы не спадала на ветру. Училась смотреть в землю в присутствии мужчин и поднимать взгляд только тогда, когда это позволительно.
И самое странное, мне не было унизительно.
Здесь вуаль была не символом подчинения, а границей. Женщины говорили друг с другом свободно, смеялись громко, спорили, принимали решения внутри своего круга. Мужчины не вмешивались. Просто потому, что это был не их мир.
Иногда по вечерам мы сидели на крыше. Смотрели, как солнце медленно умирает за горизонтом, окрашивая небо в
