вокзале ее похитители успели узнать одно: Лина втолкнула в портал Элеонору Ферли.
Значит, если Маркус Фокс, этот мерзавец, узнает о школе — то легко выйдет на Лину.
И я не смогу ее защитить. Ни ее, ни… Колина. Вряд ли ему нужен ребенок.
Глядя в глаза Оливии, я могла бы предсказать то, что произойдет дальше, с точностью до секунды.
Вот она произносит сакраментальное: “Директриса Грей!”
Вот леди Вилкинс делает на эту информацию охотничью стойку, как борзая, и вцепляется в Оливию мертвой хваткой.
Вот Маркус Фокс подходит ближе — и становится свидетелем нашего разговора. Или узнает об этом из сплетен, или — откуда-то еще.
Вот складывает два и два и…
Я огляделась. Что ж, лучшая защита — нападение. Единственный способ не дать повода для сплетен — предложить еще более жирный повод для сплетен.
Прости, Гидеон.
Перед хозяевами тоже хорошо бы извиниться — перед всеми, кроме Офелии. Она мне в некоторой степени должна, как ни крути.
Я обернулась к Гидеону, положила обе руки ему на плечи и мысленно помолилась о том, чтобы в пояснице не стрельнуло. Все-таки возраст уже не юный.
— Элли? Что ты…
— Не говори ничего.
Набрав в грудь побольше воздуха, я запрыгнула к нему на руки. Ага, есть еще порох в пороховницах! Пускай делать это в платье было неудобно, но опыт, как говорится, не пропьешь.
Гидеон попятился, но все-таки меня удержал.
— Я так соскучилась! — сказала я. — Я так жалела о своем решении все пять лет. Ничего не могла делать, у меня все сыпалось из рук. А сейчас…
Не договорив — у нас тут страсть все-таки, порыв! — я его поцеловала, ныряя в привычный когда-то кедровый запах его кожи.
Леди Вилкинс и еще несколько кумушек охнули. Я обхватила Гидеона на шею покрепче, отчаянно надеясь, что Оливия — такая умница, как я о ней думаю, и все поймет.
А еще — что леди Вилкинс и остальные отвлекутся на наш поцелуй и забудут оговорку Оливии.
Еще бы не забыть! Тут такое событие! На приличных приемах не принято было женщинам запрыгивать на мужчин, особенно если те — их бывшие мужья.
Так, ну, мне кажется, хватит.
Только я собралась отстраниться и слезть с Гидеона, как его губы дрогнули, ладонь легла мне на затылок и притянула ближе. Вторая рука обвилась вокруг моей талии так крепко, что стало тяжело дышать — куда там корсету! Твердый язык скользнул по моим губам, сердце рухнуло куда-то вниз живота и осталось там куском раскаленной лавы.
Я не чувствовала этого так давно, уже очень давно…
Когда… Когда у меня началось… То, что началось… Тот… тот климакс, я просто… Я испытывала отвращение ко всему. К близости, к поцелуям, к… ко всему. Даже к себе самой. Гидеону я ничего не говорила, но он принимал это спокойно — как когда-то, когда меня пугала близость до свадьбы, он сказал, что будет ждать столько, сколько нужно.
Я ненавидела себя. Плакала, пока никто не видит. Считала себя испорченной, неправильной какой-то женщиной — ведь мне всего лишь тридцать семь, а я уже не могу родить.
Моя метка исчезала — и моя связь с Гидеоном, которой я так дорожила, растворялась.
А потом… потом все как-то закончилось. Я отгоревала — и тело перестало сходить с ума, бросая меня то в жар, то в тошноту, то в холод, то в слезы. На месте метки остался только едва заметный шрам, а затем исчез и он.
Наконец я пришла в себя, снова почувствовала себя живой и подумала, что хочу — всего. Близости, разговоров, которых в последние годы становилось все меньше, ласки — Гидеона.
Я надеялась, что годовщина — отличный для этого день. Приготовила в подарок не только запонки, но и фривольное белье, и… Я надеялась, что с остальными деталями подарка мы разберемся по ходу дела.
Но, как муж в плохом анекдоте, вернулась домой слишком рано — и застала его с Офелией.
Мы оторвались друг от друга, только когда совсем перестало хватать воздуха. Глаза Гидеона по-драконьи блестели, я тяжело дышала и понятия не имела, куда деться от внезапного и совершенно неуместного возбуждения.
И будь я проклята, если он тоже не был возбужден. Я могла точно сказать это по его взгляду, по тому, как сжимаются его руки, как он дышит.
Чтоб его.
Я надеялась — все давно в прошлом.
Мы смотрели друг на друга какое-то бесконечно долгое мгновение, а затем сквозь шум в ушах прорезался возмущенно-восторженный голос леди Вилкинс:
— Это что вы здесь творите, а? А как же приличия?
Приличия? Какие приличия?
Где мы вообще?
Откуда вокруг музыка, разговоры и удушливо смешивающиеся запахи духов и пота?
Мать его. Это же прием Уайетов! Маркус, эта падаль, стоит в дверях!
Соберись, Элеонора! Тебе сорок пять, ты почтенная разведенка! У тебя спина, в конце концов, болит на погоду! Не тот возраст и статус, чтобы терять голову от поцелуев!
И вообще — ты сделала это ради дела.
Кое-как успокоившись, я наконец слезла с Гидеона — он послушно убрал руки. Выражение его лица было… странным.
Впрочем, все остальные смотрели на меня примерно так же.
Улучив момент, я бросила взгляд на Оливию — та понятливо прикрыла глаза.
Умничка моя! Вот не зря она — наша с Линой гордость!
От нахлынувшего облегчения захотелось расплакаться.
— Прошу прощения, — откашлявшись, сказала я. — Понимаете, любовь дело такое — я не сдержалась. Вам ли не знать, леди Уайет.
Офелия скривилась.
Главa 48
Офелия скривилась.
Младший лорд Уайет тут же притянул ее к себе и беззастенчиво поцеловал в нарумяненную щеку.
— О да! Нам ли не знать, да, Офи? Иногда приличия соблюдать совершенно невозможно! Рад, что вы снова вместе, лорд Ферли! Позвольте вас поздравить!
Я подавила смех.
Очаровательный он все-таки дурачок. Даже жалко, что достался такой змеюке. Вопрос о том, как он пропустил прошлое собственной женушки и Гидеона, о котором судачили все, кому не лень, оставался открытым.
Хорошо, что меня больше это не волнует.
А поцелуи, от которых горит все внутри… Да что поцелуи?
Мало ли, кого из приличных женщин тело не предавало в самый неподходящий момент.
— Благодарю, — с каменным выражением лица откликнулся Гидеон.
Я взяла бокал с легким вином, который предложил лакей, и прикрыла глаза.
Успокойся, Элеонора! И нечего тут руками трястись.
