смутных, детских воспоминаниях.
Она открыла глаза. Медленно, будто после долгого, очень долгого сна, опустила руки, скрещенные на груди. Посмотрела на меня.
— Доченька… — Ее голос был хриплым, слабым, но таким родным, что у меня подкосились ноги. — Моя маленькая… как ты выросла…
Я бросилась к ней. Обняла, вцепилась, прижалась изо всех сил, боясь, что она снова исчезнет. Рыдания рвались из груди, смешиваясь со смехом, с бессвязными словами, с поцелуями, которыми я покрывала ее лицо, волосы, руки.
— Мама… мамочка… я нашла тебя… мы нашли!
Она гладила меня по голове. Ее ладонь скользила по моим волосам, и это прикосновение возвращало меня в детство. В то время, когда я еще не знала страха, когда мир был безопасным, когда мама была рядом.
— Твой отец… — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Он… жив?
— Жив, мама. — Я отстранилась, чтобы видеть ее лицо, и улыбнулась сквозь слезы. — Он ждет тебя. Он всегда ждал. Все эти годы.
Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я помнила только сердцем.
— Я так скучала по нему, — прошептала она. — По вам обоим.
Я снова прижалась к ней, чувствуя, как по щекам текут слезы. Но теперь это были слезы счастья.
Руфус стоял в стороне, не мешая. Но когда я обернулась, ища его взглядом, он улыбнулся мне — тепло, устало, счастливо.
Мы сделали это. Мы спасли ее.
— Мама, — сказала я, беря ее за руку. — Пойдем. Пойдем домой.
Глава 49
Наследник
Руфус
Мы проводили матушку Аэлиты к лекарям, потом в мир людей. Аэлите нельзя было перемещаться порталами из-за беременности, и она осталась пока дома.
Я не стал занимать комнату Повелителя. Она была слишком огромной для меня и напоминала о тех мерзостях, какие там совершались. Мы обосновались в моей. Но распорядитель настаивал, что нам нужна большая, с будущей детской для малыша. Так что для нас ее вот-вот должны были отделать.
Я связался с Пресветлой и попросил о встрече. Я должен был попробовать оправдать Лурисэля и договориться о мире. Пока наши Царства находились в состоянии холодного перемирия. И любая искра могла дать пожар.
Ответа не было долго, но в итоге она соизволила, одна с одним условием — встреча пройдет на ее территории. Конечно, существовал риск, но мой призывной дракон вытащит меня из любой передряги, так что я не слишком волновался.
Зато не находил себе места, когда начались роды у Аэлиты. Ее матушка должна была прийти помочь, но схватки начались раньше аж на три недели. Я вбежал в комнату, когда моя Аэлита ходила кругами по комнате в одной сорочке и постанывала, держась за живот.
Меня выгнали. И впустили только через восемь часов томительного тревожного ожидания под дверью. Мимо меня бегали лекарши то с тазиками, то с простынями, я то и дело слышал стоны моей дорогой и руки тряслись от страха за нее.
А потом раздался писк младенца. Уже звонкий, сильный. И в этот миг я ощутил, как всколыхнулся воздух. Ребенок из пророчества, избранный с уникальным темным даром. Теперь я поверил в это и сам.
Потом меня наконец пустили.
Я сидел у постели Аэлиты и не мог отвести взгляда.
Она лежала на подушках — бледная, взмокшая, с темными кругами под глазами. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание все еще было неровным. Но она улыбалась. Измученно, но до того радостно, что у меня самого сердце разрывалось на части.
— Ты как? — прошептал я, осторожно касаясь ее щеки.
— Жива, — выдохнула она. — Кажется.
Я усмехнулся, поднес ее руку к губам, поцеловал каждый палец.
— Ты невероятная.
— Это я уже слышала.
Она повернула голову к колыбели, стоящей рядом с кроватью, и ее лицо осветилось такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.
Я проследил за ее взглядом. Он лежал там, завернутый в темное одеяльце, — крошечный, сморщенный, с кулачками, сжатыми так, будто он уже готов сражаться с миром. Наш сын.
Я подошел к колыбели, наклонился, вглядываясь в это маленькое личико. И почувствовал силу.
Она исходила от него, как тепло от пламени. Едва уловимая, но уже ощутимая — древняя, глубокая, пульсирующая в такт его крошечному сердцу. Тьма клубилась вокруг него, защищая, обволакивая, признавая своего.
Я замер, не веря.
— Руфус? — тихо позвала Аэлита. — Что-то не так?
— Все так, — ответил я, и голос мой дрогнул. — Все более чем так. Аэлита… он действительно избранный. В нем столько силы, сколько я не видел даже у величайших магов.
Она приподнялась на локтях, встревоженно глядя на меня.
— Это опасно?
Я опустился на край постели, взял ее за руку.
— Не знаю. Думаю, если мы воспитаем в нем хорошего человека, то не опасно.
Аэлита перевела взгляд на колыбель, и в ее глазах блеснули слезы.
— Наш мальчик, — прошептала она. — Наследник двух миров.
— И нашей любви, — поправил я. Наклонился и поцеловал ее. Медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами.
— Отдыхай, — шепнул я, отстраняясь. — Я рядом.
Аэлита кивнула, прикрывая глаза, и почти мгновенно провалилась в сон. Измученная, но здоровая и счастливая.
Я еще долго сидел у ее постели, глядя то на нее, то на колыбель. Сын тихо посапывал во сне, и тьма вокруг него пульсировала в такт дыханию.
— Наследник, — подумал я. — Наша новая жизнь.
И впервые за долгие годы я позволил себе поверить, что все действительно будет хорошо.
* * *
Я стоял на краю утеса и смотрел в небо. Нейтральная территория — ни Тьма, ни Свет не смели называть эти земли своими. Только море внизу, только ветер вокруг и только ожидание в груди. Все-таки Пресветлая согласилась встретиться тут, а не в своих владениях.
Она появилась из облаков. Ее сопровождал отряд светлых воинов.
Крылья — огромные, белые, почти ослепительные в лучах заходящего солнца — разрезали небо, и через мгновение Пресветлая опустилась на скалу в нескольких шагах от меня.
Крылья сложились за спиной, исчезая, будто их и не было. Она поправила одежды и посмотрела на меня.
Уставшая. Под глазами тени, в уголках губ — складки. Но в глазах — странное спокойствие. И округлившийся живот, который она не пыталась скрыть. Я не знал, как она выглядит, поэтому с любопытством осматривал ее. Если наш Повелитель запустил себя, то эта была величайшей красавицей. Немолодой на вид, но такой утонченной и элегантной, что я плохо представлял, как она может издеваться над юными пленниками.
— Я пришла не воевать, — сказала она первой. Голос звучал ровно, без
