все это для того, чтобы защитить себя. Решение о том, что ты достойна этой защиты, — прекрасное начало.
Она допивает чай одним большим глотком и поспешно ставит чашку на стол.
— Пойдем. Давай посмотрим, что скрывается в твоем сердце.
****
Адира ведет меня через заднюю часть своего просторного домика на дереве в лабиринт покачивающихся деревянных дорожек, которые соединяют инфраструктуру Рощи. Город-дерево переполнен шумом, похожим на лесной, — громким, но успокаивающим звучанием, ритм которого окутывает мой разум, как теплое гулкое одеяло.
Мосты скрипят, когда женщины перекликаются друг с другом, обитатели Рощи на верхних уровнях гораздо веселее, чем Сильва Лукаи, мимо которых мы с Нико проезжали по пути в город. Аромат свежеиспеченного хлеба витает в воздухе, приятно смешиваясь с запахом влажных листьев, и я с удовольствием вдыхаю его. Несмотря на то, что они будоражат мое воображение, я всегда любила леса.
Деревянные доски поскрипывают под нашими ногами, когда мы идем, толстые веревки, сплетенные по бокам, тихо скребутся друг о друга на ветру. Я ощущаю раскачивание моста в своей голове, почти так же, как ощущала высоту лестницы в Ниаве: не совсем неприятное ощущение.
Адира ведет меня через город, спускаясь на несколько этажей туда, где листва наиболее густая, а тысячи домов прячутся в каждой гуще деревьев. Женщины всех мастей занимаются своими делами — кто-то подметает веранды, кто-то чинит веревочные мосты. Мы проходим мимо оружейной, где пятеро затачивают копья и смазывают лезвия маслом, пот стекает по их обнаженным рукам.
— Адира, — начинаю я, и в голове у меня зарождается вопрос, когда я осматриваю центр города. — Живут ли…. в Роще мужчины?
Шелковистые волосы принцессы колышутся в такт ее мягкой походке, ниспадая ей на талию.
— Конечно, они навещают нас время от времени, но нет… мужчины не живут в пределах нашего дома. Мы в них не нуждаемся.
В этот момент из-под арки ближайшего домика на дереве с шумом выбегает толпа детей. При виде них у меня замирает сердце, пока я не осознаю, что они совсем не похожи на Бродяг. Их смех доносится сквозь густую листву деревьев, когда они гоняются друг за другом по мостам, огибают большой ствол и скрываются из виду. Их звонкое хихиканье прекрасно, оно совсем не похоже на пустой, скребущий звук пустых душ на пляже.
— Дети Келума, — объясняет Адира, проследив за моим любопытным взглядом. — Те, что родились в городе во время упадка Летума. Их родители отдают их нам на хранение под покровом ночи, чтобы Бродяги не узнали об их существовании. Чтобы защитить их природную магию.
Еще четверть часа мы гуляем в приятном молчании. Не в силах удержаться, я срываю несколько красивых бутонов, намереваясь вернуть Лунаэдону хоть какой-то колорит. Наконец мы пересекаем последнюю аллею и выходим к широкому скальному выступу, высеченному в одной из окружающих гор. Судя по количеству тренирующихся здесь Сильва Лукаи, это тренировочная арена. Некоторые работают с такими же смертоносными копьями, которые Адира носит за спиной, в то время как другие упражняются с луками или мечами.
Все они останавливаются при нашем появлении и склоняют головы в знак уважения к своей принцессе. Она приветствует каждую из них теплой улыбкой, прежде чем кивнуть на меня. Все женщины кланяются Адире и покидают тренировочное место. Я не уверена, хочет ли Адира оградить меня от них или наоборот. Возможно, она не доверяет тому, что может сделать моя магия.
Два разочаровывающих часа спустя стало ясно, что ее осторожность была излишне оптимистичной.
Единственное, что мне удалось вызвать, — это пот и беспокойство. Какой бы спокойной ни была Адира, сколько бы раз она ни советовала мне почувствовать в себе магию — прислушаться к ее созвучию, что бы это, черт возьми, ни значило, — у меня ничего не получалось.
Чем больше проходит времени, тем больше я раздражаюсь на спокойствие Адиры. Хотя именно она подчеркнула срочность овладения моей силой, сейчас она, похоже, не спешит давать мне какие-либо полезные указания.
— Я ничего не чувствую! — огрызаюсь я, в отчаянии вскакивая на ноги. Я никогда не отличалась терпением к таким вещам, как медитация; никогда не могла подчинить свой разум для решительной концентрации. Если это то, что требуется для обретения силы в Летуме, то я потерплю поражение, даже не начав. Мысли проносятся в моей голове непрерывным потоком шума и красок. Иногда особенно острые мысли пронзают меня, как зазубренное лезвие, и адреналин бурлит в моих венах.
Возможно, это механизм выживания. Каждый раз, когда я слишком расслабляюсь, мой разум заставляет меня снова быть настороже. Напряженное тело гораздо труднее застать врасплох, но постоянная готовность оставляет мало энергии на что-либо, кроме самых важных аспектов выживания.
— Нет, чувствуешь, — безмятежно отвечает Адира, не открывая глаз. Она сидит, скрестив ноги, напротив меня, ее волосы темной завесой падают на лицо, краска на коже сияет в свете звезд. — Ты просто еще не осознала этого.
Я раздраженно стону, грубо тычу пальцами в глаза, пока цвета не расплываются. Она повторяла одно и то же столько раз, что слова стали терять смысл.
— Как я могу распознать то, чего никогда раньше не чувствовала?
— Ты чувствовала. Много раз.
Разочарование и беспокойство выводят меня из себя.
— То, что ты была в моих мыслях, еще не значит, что ты что-то знаешь обо мне.
Мои слова звучат как удар хлыста, резкий и язвительный, и я отворачиваюсь от Адиры, прежде чем успеваю увидеть её реакцию. Она может знать, что у меня на уме в пределах Летума — несколько мыслей тут и там, горячий клубок замешательства и удивления, — но она не понимает их контекста. Это все равно что читать последнюю страницу книги, не зная, с чего началась история.
Адира не знает, в какой оцепенелой пустоте я существовала долгое время, не чувствуя ничего, кроме желания выжить. И что с момента прибытия в Летум чувств стало так много, что я в них тону. Это невозможно объяснить — то, как долгое пребывание в оттенках серого делает переизбыток цвета, которым обладает Летум, по-настоящему болезненным.
У меня болят ноги, когда я шагаю, и холодная поверхность скалы погружается в шелковые туфельки. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы сбросить их. Потерять туфельки навсегда было бы своего рода волшебством.
— Представь, что туфли другие, — отвечает принцесса на мои мысли. — И это сбудется.
Когда я снова поворачиваюсь к ней, она, кажется, совсем не обижена моей вспышкой. И совсем не обеспокоена моей абсолютной неспособностью создать даже малейший намек на что-то волшебное. Ее глаза все еще
