дым, и автоматическая вентиляция тут же включается, вытягивая мою злость.
Когда я возвращаюсь, в комнате уже появляется Хизер, которая перестилает мне постель. Олли раскладывает одежду, а Хизер как раз открывает небольшой шкаф, скрытый в деревянных настенных панелях в углу. Она достает простое черное платье в пол. Это скромная модель из хлопка и спандекса с круглой горловиной и рукавами до запястий. В другой руке она держит черные балетки.
Я хмурюсь и наконец поворачиваюсь к накрытой клетке у стены. С шумом выдохнув, я наклоняюсь и дергаю вверх передний полог плотного чехла.
Отродье уже сидит внутри, буравя меня заспанными синими глазами. Ее чернильные волосы похожи на растрепанное птичье гнездо, а вечернее платье, оставшееся с прошлой ночи, лежит вокруг нее, точно сдувшийся воздушный шар. Ее запах бьет мне в нос — кислый пот поверх естественного, пьянящего аромата.
Этот запах больше не должен действовать на меня как прежде. Я осторожно принюхиваюсь, проверяя разницу. Сладкий, женственный, но уже не сводящий с ума. Не опасный. И даже не приятный.
— Причешись, — огрызаюсь я, отпирая дверцу клетки, — и иди в душ. Мне не нужно, чтобы ты позорила меня своим паршивым видом или вонью.
— Конечно, — бормочет она. — Мы ведь не можем этого допустить.
Только она способна просидеть в ящике всю ночь и при этом сохранить столько гонора. Она выползает наружу и забирает одежду, которую протягивает Хизер. Горничная брезгливо провожает ее в ванную, словно Отродье — испачканная в грязи собака, которая только что прибежала с улицы.
Не знаю, чего именно я ожидал, когда официально разрывал брачную связь. Но зрелище того, как метка истинной исчезает с ее шеи, принесло лишь чистое, абсолютное облегчение. Что-то внутри меня определенно отпустило. Успокоилось. Утихло.
Свобода разливается по телу свежим прохладным бризом, и когда Олли подает мне черную классическую рубашку, я позволяю себе едва заметную улыбку.
Через пятнадцать минут Хизер и Отродье выходят из ванной. Ее волосы, к счастью, причесаны и убраны от лица, но это черное платье…
Я недовольно фыркаю. Хизер промахнулась с размером, потому что ткань вызывающе обтягивает змеиные изгибы Отродья, прежде чем ниспадать к полу. Круглый вырез открывает ключицы и обрамляет грудь, словно две изящные ладони.
Ее оливковая кожа выглядит какой-то серой. Но я кое-что забыл: теперь это не моя забота. Все это вообще больше не моя проблема. Существует целая команда змей, которым платят за то, чтобы они пеклись о ее здоровье.
Поэтому я просто выпускаю драконью цепь из золотого браслета на запястье и щелкаю пальцами в ее сторону. Под действием драконьего телекинеза она сама застегивается на ошейнике.
Она вздрагивает от толчка, но не поднимает глаз, предпочитая хмуро смотреть в пол.
Ненависть кривит мои губы при взгляде на нее.
— За завтраком ни единого слова, иначе я надену на тебя намордник и засуну в рот кляп.
Ее изящная челюсть сжимается от ответной злобы, а синие самоцветы глаз сверкают от раздражения. Но она молчит.
* * *
Завтрак сегодня накрывают в малой столовой. Это личная, менее формальная обеденная зона отца, которую мы держим только для близких. Так что никаких змей или других незваных жильцов поместья с нами не будет.
Нервная дрожь бьется в желудке в предвкушении того, кого я там встречу. Я нетерпеливо тащу Отродье за собой, а затем полностью забываю о ней, стоит мне подойти к золотым дверям, которые ведут ко всему, по чему я тосковал долгие годы.
Больше никаких тайных визитов к Сисси или к малышам. Больше никакой ночной подкрадываний. Мне позволено быть здесь. Позволено приветствовать свою семью на равных.
Сквозь узкую щель между дверями доносятся голоса. Возбужденный, пронзительный щебет племянника и племянницы, и более глубокий, сдержанный женский голос…
— Мама? — Слово само срывается с губ, когда я переступаю порог. Оно звучит призрачно даже для меня самого. Золотой утренний свет заливает комнату, как и задумывалось при проектировании. Это могло бы быть раем, насколько я могу судить, — видеть всю мою семью, весь мой мир, сидящим за этим обеденным столом.
— Дядя Ксандер! Дядя Ксандер! — визжат оба малыша, и их салфетки летят на пол, пока они на полной скорости несутся ко мне.
— Привет, — смеюсь я, наклоняясь, чтобы взъерошить их темные макушки, пока они цепляются за мои ноги, преданно заглядывая в глаза своими сияющими мордашками.
— Мама сказала, ты теперь всегда будешь с нами! — кричит Эммерсон, победно вскидывая кулак.
— Мы сможем играть на заднем дворе! — пищит Делайла, прижимаясь щекой к моей ноге и зажмурившись.
— А ну-ка вернитесь на место, оба. — Голос Сисси звучит тихо и строго с противоположного конца длинного обеденного стола. Она не смотрит на меня, пока дети послушно убегают обратно на свои места, но я не могу сейчас думать об этом, ведь все мое внимание приковано к человеку, одно воспоминание о котором способно заставить мои кости рассыпаться в прах.
К человеку, которого я не видел с того самого рокового дня, когда покинул этот дом.
Рядом с детьми, поднимаясь со своего места во главе стола, стоит моя мать.
Она выглядит более хрупкой, чем в нашу последнюю встречу. Ее высокую грациозную фигуру облегает тяжелое бархатное зеленое платье, которое, кажется, придавливает к земле ее балетную осанку. Лицо безупречно бледное благодаря тщательно нанесенному макияжу, где румяна выполняют основную работу, пытаясь оживить ее вид.
— Ксандер! — звонко произносит мама. Она тут же раскрывает объятия, принимая меня. Принимая меня дома. Что-то в моей груди взрывается золотым салютом, когда я делаю шаг навстречу и заключаю ее в объятия.
Она кладет голову мне на грудь, крепко сжимая в объятиях, пока я обнимаю ее в ответ, целуя в макушку ее темные волосы, аккуратно собранные в пучок на затылке.
— Как же я скучала по тебе, — вздыхает она.
Я с трудом сглатываю ком в горле.
— Я тоже скучал по тебе, мама.
По ее телу пробегает дрожь.
— Тебе холодно? — спрашиваю я, отстраняясь, чтобы коснуться ее лба тыльной стороной ладони.
— Вечно ты обо мне переживаешь, — снисходительно улыбается она. — Мой красивый мальчик.
— Он не мальчик, — раздается глубокий голос у меня за спиной. — И твое слепое обожание снова его испортит.
Искорка в зеленых глазах матери слегка угасает, и она опускает взгляд. Когда-то у нас с ней были одинаковые глаза. Она берет меня за руку и провожает к стулу рядом со своим.
— Доброе утро, отец, — ровно произношу я.
— Доброе утро, наследник, — официально отвечает он, откидывая полы своего длинного бордового сюртука и усаживаясь во главе стола.
