теперь это бывает: она забывает значение знакомых слов. — Вы поедете со мной, Александр Дмитриевич?
— Постараюсь выкроить время, — в его голосе непонятная ирония, но Анне не понять ее. — Предупредите меня, когда будете готовы…
— Сейчас, — решается она — как с обрыва. Коли думать, ни на что никогда не отважишься. Поэтому — не думать. Просто делать… хоть что-то.
И Архаров тут же тянется к своей шинели на вешалке.
***
Полицейское отделение в Аптекарском переулке маленькое и душное. Архаров уверенно рассекает канцелярию под нестройных хор «здравия желаю» городовых и околоточных. Он коротко стучит в дверь с потертой табличкой «Пристав Кудрявцев».
— Кому что приперлось? — кричат оттуда, и на пороге появляется угрожающий громила с роскошной щетиной. — Александр Дмитриевич? — удивляется он. — Вас-то каким ветром занесло в наши пенаты?
— Хочу побеседовать с вашим подопечным.
— С которым из них?
Они входят в кабинет, такой же тесный и неказистый, как и всё здесь. Анна поспешно отступает в сторону, желая оказаться как можно дальше от громилы.
— Дебошир с Карповки.
— А, герой-любовник! Попробуем растолкать. Спит, голубчик, мертвым сном.
Пристав покидает кабинет, а Архаров по-хозяйски указывает на колченогий стул:
— Присаживайтесь, Анна Владимировна.
Она не трогается с места:
— Вы знали, что Ярцев в Петербурге?
— Вы изрядно преувеличиваете мою заинтересованность в вашем окружении, — отвечает он с явным раздражением. — Заверяю вас, что не слежу за каждым, кто имеет хоть какое-то отношение к вашей судьбе.
Анна бросает на него пытливый взгляд: что так разозлило обычно невозмутимого шефа? Она понятия не имеет, как и о чем беседовать с Ярцевым, встреча пугает ее до дрожи в коленях, а Архаров — головоломка, которая не вызывает паники.
— Вы на меня отчего-то сердитесь, Александр Дмитриевич? — спрашивает Анна скорее для того, чтобы отвлечься, нежели из настоящего интереса.
Он только дергает плечом и отходит к окну, явно демонстрируя, что его роль в этом кабинете второстепенная.
Анна ждет, опустив голову. В жарко натопленном помещении, в теплом пальто, в пуховом платке ей так холодно, что непонятно — отогреется ли хоть когда-нибудь.
Дверь скрипит, открываясь.
— Вот, извольте, ваш ночной дебошир, — сообщает пристав.
— Оставьте нас ненадолго, Василий Никодимович, — просит Архаров. — Уж не обессудьте, что занимаем ваш кабинет.
— Бывает, — философски вздыхает тот, и дверь снова скрипит, закрываясь.
— Чем обязан, господа хорошие? — звучит рядом хриплый спросонья голос, чей владелец явно ощущает себя вольготно, как в собственной гостиной.
Анна поднимает на него взгляд и беззвучно ахает: да ведь этот тот мрачный красавец, которого она видела в «Элизиуме»! Он еще жаловался на то, что ему восемь лет как не везет, и на то, что проиграл богу.
— Не помню, сударыня, чтобы нас представляли, — говорит он с прежней равнодушной вежливостью. Конечно, он не узнаёт в ней вдову из игорного дома — без белил, парика и вуалетки.
— Мы не знакомы, — оглушенно отвечает она. — Однако вам должно быть знакомо мое имя. Меня зовут Анна Аристова.
Изумление вырывается из его уст коротким и резким смешком. Он обходит Анну полукругом, разглядывая, как небывалое чудо, оценивает будто разом всё: и одежду, и внешность, и манеру держаться. Она цепенеет под этаким вниманием, но спину держит, а глаз не прячет.
— Стало быть, вы живы, — говорит Ярцев, и нет в его поведении ни толики виноватости. Так не ведут себя любовники, укравшие чужих матерей, так ведут себя те, кто в своем праве.
— А вы уж и похоронить меня успели? — резко отвечает она.
— Элен уверилась, что с каторги вам обратной дороги не будет. Но с вас, кажется, всё как с гуся вода.
Он будто обвиняет ее — и Анна, пришедшая сюда разить самой, теряется от того, как сей господинчик мигом всё переворачивает с ног на голову.
— Вы ведь уже сообщили своей матери, что живы? — требовательно спрашивает он.
— Вы ведете себя непозволительно, — вспыхивает она, цепляясь за гнев, как за единственное спасение. — Уж не думаете ли вы, что я чем-то обязана этой женщине?
— Этой женщине, — повторяет он презрительно. — Что ж, Аристов воспитал достойную дочь — такую же жестокую.
Слова бьют ее оплеухой. Анна оглядывается на Архарова — ища в нем если не поддержки, то хотя бы сочувствия. Но он смотрит в окно и вмешиваться явно не намерен. И она сдается — в конце концов, нет никакой необходимости слушать оскорбления в свой адрес.
— Спасибо, что лишили меня последних сомнений, — говорит она. — Черт меня дернул решиться на эту встречу…
Но стоит ей сделать шаг к выходу, как Ярцев тут же преграждает дорогу.
— Останьтесь, — выдыхает он умоляюще. — Я и правда обрушился на вас с непростительным пылом. Это всё от отчаяния, Аня! Восемь лет Элен отказывает мне даже в коротком свидании, а я как пес цепной под монастырем сижу…
Она замирает, пораженная бесконечной тоской этого признания. Опускается на давешний колченогий стул, совершенно перестав чувствовать ноги.
— Что же вы… простите, не знаю вашего имени…
— Илья Никитич.
— Что же вы, Илья Никитич, натворили-то?
— Я?! — он смотрит на нее неверяще, изумленно. А потом тихо смеется, да только совершенно безрадостно: — Элен за час поседела, как газету прочитала.
Ей нет нужды спрашивать, какую газету. Догадывается.
Ярцев ходит из угла в угол, скорее даже мечется, и вправду похожий на беспокойного цепного пса. Рассказывает путано, нервно:
— Мы ведь прекрасно с Элен жили, душа в душу. Да, я не протестовал, что она брала деньги у Аристова, только мне от него ничего не нужно было. Моя гордость мало стоила по сравнению с тем, чтобы ей хорошо было. Она ведь привыкла… совсем к другой жизни. Порой впадала в меланхолию, скучала по вам, Аня, отказывалась от еды, иногда по нескольку дней не вставала с постели. Однако никогда не волновалась за вас — вы же с отцом остались, в родном доме, ни в чем нужды не знали… И вдруг… Эта банда. Убийства, грабежи, взрывы… Элен будто с ума разом сошла. Решила, что одна во всём виновата, не уберегла, не защитила. Всё твердила, что, будь она при вас, материнским чутьем поняла бы неладное. Тайно от меня уехала в Петербург, а тут узнала, что вас уже по этапу… Это окончательно сломило ее. Вот с тех пор и молится то за здравие ваше, то за упокой, — угрюмо завершает Ярцев. — Совсем закрылась от мира. Меня в монастырь не пускают, а вам разрешает наверное.
Она лишь мотает головой, и тогда Ярцев вдруг опускается перед ней на колени.
— Хоть письмо напишите, Аня, — просит он тихо. — Даже если
