хватает денег, чтобы оплатить страховой взнос за эту неделю после всех анализов, которые ей пришлось сдать в прошлом месяце. Если я буду работать больше, чем в «Latitude Net», мы сможем позволить себе еду.
Всё моё тело протестует, когда я плетусь на кухню. Я не знаю, сколько ещё смогу продержаться, прежде чем моё сердце не выдержит напряжения, но я буду продолжать до тех пор, пока оно не остановится. Я бы предпочла, чтобы моя сестра была здорова, счастлива и жива, поэтому буду держать своё недовольство при себе.
Я включаю свет и начинаю готовить еду на завтра. Впереди у меня ещё один долгий день, а Элла иногда слишком устаёт, чтобы готовить себе сама, и я знаю, что завтра Меган будет слишком занята, чтобы присматривать за ней, так что мне нужно всё подготовить заранее.
Чем дольше я хожу между шкафом и холодильником, пытаясь найти что-нибудь съедобное, тем сильнее падает моё настроение. Нам давно пора сходить в продуктовый магазин, но у меня нет ни денег, ни времени, чтобы делать это ещё два дня.
Может, мне стоит попросить начальника выдать мне часть зарплаты раньше срока, чтобы я могла сбегать в магазин во время перерыва?
Нет, это тоже не сработает. В машине закончился бензин, и я не успею вернуться вовремя, если поеду на автобусе.
Я разберусь с этим завтра.
Я убираю готовые блюда в холодильник, а затем открываю ящик, чтобы разложить лекарства для Эллы на оставшуюся неделю.
Моё сердце замирает, когда я вижу контейнер для таблеток, лежащий сверху, — контейнер, разделённый на дни и обозначенный как «завтрак», «обед» и «ужин».
Сегодня суббота, последний день, на который рассчитан контейнер. Однако в половине ячеек контейнера всё ещё есть таблетки.
В последний раз она принимала лекарство во вторник.
Чёртов вторник.
Я надрывалась и переживала из-за денег, которые трачу на медицинские счёта Эллы, а она даже не принимает лекарства, за которыми я отпрашивалась с работы.
Та же ярость, которую я испытывала в детстве, снова вскипает во мне. Меня наказывают за то, что я существую и порчу себе жизнь, в то время как все чуть ли не целуют Элле ноги просто за то, что она существует.
Элла — безупречная, идеальная, неспособная совершить ошибку Элла.
Элла, которую я ненавидела первые несколько лет своей жизни, потому что мне казалось, что она всегда смотрит на меня свысока. Потому что наши родители заставляли меня убирать за ней и брать на себя вину за её поступки, даже если она сама признавала свою вину.
Она как будто тычет мне этим в лицо и заставляет расплачиваться за то, что сделала она, хотя я просто пытаюсь ей помочь.
Неужели она не понимает, что эти таблетки — единственная причина, по которой она ещё жива? Она — единственная семья, которая у меня есть, и будь я проклята, если позволю раку забрать её у меня.
— Элла! — Я врываюсь через всю квартиру и распахиваю дверь её спальни, не постучав.
Мне всё равно, что она крепко спала, когда я включила свет. Она вздрагивает, трёт глаза и пытается приподняться на локте.
— Сэйбл? — моё имя звучит как сдавленный шёпот.
Моя ярость утихает, когда я вижу тёмно-синие впадины под её глазами и впалые щёки — неестественный контраст с её опухшими глазами, которые кажутся измученными, будто она испытывает боль. Её лицо и кожа головы приобрели желтоватый оттенок, который, должно быть, вызван светом. От вида её такого… похожего на труп лица во мне лишь разгорается пламя. Она выглядит ещё хуже, и на ум приходит только одна причина.
Спорим, она начала выглядеть так ещё в среду? Я была так занята работой, что не видела её несколько дней. Она всегда спала, когда я заходила.
— Объясни это, — усмехаюсь я, показывая контейнер с таблетками.
Ей требуется время, чтобы отреагировать, и когда она наконец отвечает, её голос звучит сонно. — Я увеличиваю срок действия лекарства.
— Прости, что?
Она провернула это дерьмо много лет назад, когда ещё не была так больна. Элла утверждала, что это было сделано ради экономии, но в итоге разговор закончился тем, что она согласилась и извинилась за то, что напугала меня.
— Они всё равно не помогают, — она пожимает плечами и откидывается на подушки, как будто уже всё решила.
— Разве… — я провожу рукой по лицу и пытаюсь сделать глубокий вдох. Мне кажется, что я сейчас взорвусь.
Элла — единственное, что у меня есть, и единственное в этом мире, что придаёт мне смысл. И она просто…сдалась и умирает, ничего мне не сказав? Позволила мне работать до изнеможения, пока она молча страдала? Собиралась ли она когда-нибудь рассказать мне о своём плане или просто надеялась, что я вернусь домой и найду её мёртвой?
Я знаю, что должна быть опечалена и убита горем и относиться к этому мягче, но всё, что я чувствую, — это ярость.
— Я только что отработала свою третью шестнадцатичасовую смену на этой неделе. Поэтому я снова прошу тебя объяснить, почему ты, судя по всему, не принимала лекарства четыре дня.
Она вздыхает, глядя на меня глазами, полными вины и жалости.
Жалости? Она жалеет меня? После всего, через что я прошла? Через что прошли мы? Я сжимаю руки в кулаки.
— Ты не можешь заставить меня принимать лекарства, Сэйбл.
Неправильный ответ.
Я просто взрываюсь.
— Тогда какой, чёрт возьми, смысл во всём этом дерьме? — кричу я, бросая пузырёк с таблетками на её кровать. — Боже, почему ты всегда такая чертовски эгоистичная? Что? Ты думаешь, что ты такая идеальная, потому что наша семья всегда возводила тебя на золотой пьедестал? Что ж, знаешь что? Ты не идеальна. Здесь больше нет никого, кто мог бы льстить тебе.
— Сэйбл…
Я не могу смотреть на её слёзы, но всё равно не останавливаюсь. Всё льётся из меня, и я не могу закрыть крышку. Мои губы продолжают шевелиться, хотя мозг не участвует в разговоре, хотя на самом деле я ничего такого не имею в виду. Я просто зла и озлоблена, и мне нужен выход.
— Ты избалованная девчонка, которая думает, что может делать всё, что ей вздумается, без каких-либо последствий. Но знаешь что? Может, если бы ты умерла, я бы перестала себя убивать.
Я слышу, как она всхлипывает, но не вижу этого. Я возвращаюсь на кухню, выдвигаю ящик для лекарств, иду в комнату Эллы и вываливаю всё содержимое на кровать. Бутылочки с таблетками катятся на пол, а полоски фольги
